Тайна спящих детей - Марина Исайр

эксперта провести повторный анализ или часами просматривать документы, пока разрозненные детали не складывались в понятную картину. Теперь мы выполнили всё необходимое, закрыли проход и разорвали связи, но никакого следующего действия не осталось. Мне приходилось сидеть возле Лилии и ждать решения, которое уже не зависело ни от приказов, ни от силы, ни от моей готовности отдать за неё всё, что потребуют.

— Рей, — негромко позвал Дамиан, остановившись рядом и коснувшись моего плеча.

— Нет, — ответил я, не позволяя ему продолжить. — Она вернулась.

Он ничего не сказал и остался рядом. Ещё одна минута прошла под мерное тиканье часов, висевших над дверью. Каждый удар звучал громче предыдущего, словно время намеренно напоминало о своём движении, пока Лилия лежала неподвижно. Я смотрел на её лицо и впервые понимал Эстерию куда лучше, чем хотел. Когда человек, без которого мир внезапно становится пустым, лежит перед тобой и не открывает глаза, любое обещание кажется допустимым, любая цена — справедливой, а граница между спасением и невозможностью отпустить почти исчезает.

Но Лилия сама сказала, что нельзя удерживать мёртвых ради собственной боли. Мне оставалось верить, что она всё ещё принадлежит живым.

— Лилия, ритуал закончился, — произнёс я, согревая её пальцы между ладонями. — Дети проснулись, Моррис вернулся, а Эстерия отпустила Лиама. Вам больше некого спасать за Гранью, поэтому возвращайтесь.

Ответа не последовало. Я наклонился ниже, почти касаясь губами её холодных пальцев, но вовремя остановился.

— Если Вы решили, что после всего произошедшего сможете просто уснуть, вынужден Вас разочаровать. У нас остались допросы, отчёты и несколько разговоров, которых Вы слишком долго избегали. Я не собираюсь проводить их с Вашей могилой.

Дамиан отвернулся к окну, а магистры сделали вид, что заняты осколками пластин. Прошла ещё одна мучительно долгая минута. Лилия не шевелилась, и даже надежда начала казаться способом отсрочить неизбежное. Как вдруг её пальцы едва заметно сжались вокруг моих.

Сначала я решил, что движение мне померещилось. Слишком долго я ждал хотя бы слабого отклика и мог принять за него собственную дрожь. Но затем Лилия сделала глубокий неровный вдох, словно вынырнула из ледяной воды, и ресницы поднялись.

— Лилия, смотрите на меня, — потребовал я, придвигаясь ближе и поддерживая её за плечи.

Она долго пыталась сосредоточить взгляд, а потом узнала меня. В уголках губ появилась слабая улыбка.

— Вы всё ещё командуете? — прошептала Лилия, не выпуская моей руки.

— Пока Вы продолжаете исчезать без разрешения.

— Тогда я вернулась.

Только после её слов я позволил себе вдохнуть. Моррис зашевелился у ног, поднял голову и издал возмущённый хриплый звук, а Лилия повернулась к нему и с трудом протянула свободную руку.

— Да, Моррис, ты тоже меня спас, — сказала она, поглаживая кота между ушами. — И я обязательно объясню Рею, что разговаривать с тобой на «Вы» было необязательно.

Дамиан тихо рассмеялся, закрывая лицо обожжёнными ладонями, а я продолжал держать Лилию за руку даже после того, как магистр сообщил, что опасность миновала. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы вернуть её из-за Грани, и отпускать снова я пока не собирался.

Эпилог

Эпилог

На двенадцатый день после возвращения я открыла лавку. Ключ дважды прошел мимо скважины, прежде чем пальцы справились с замком. Рей стоял рядом и терпеливо смотрел на вывеску, словно не заметил моей неловкости. Помогать он не стал. Я сама попросила его не бросаться ко мне каждый раз, когда дрогнет рука.

Внутри почти ничего не изменилось. На прилавке лежала недописанная книга учета, у окна теснились коробки с неразобранными вещами, а старый шкаф по-прежнему наклонялся вперед, хотя Орвен уже несколько раз обещал его починить. Только стремянка исчезла из торгового зала, тяжелые шкатулки переместились на нижние полки, а поверх футляра с ритуальным колокольчиком лежала записка: «Не открывать без сотрудников Управления».

Почерк принадлежал Рею. К записке Моррис добавил отпечаток лапы.

Первые покупатели вошли ближе к полудню. Соседка из булочной принесла теплый хлеб, молодой часовщик долго выбирал подарок невесте, а госпожа Эверли забрала отремонтированную музыкальную шкатулку и ни разу не спросила, почему лавка была закрыта почти две недели. Люди на Медной улице умели не задавать вопросов, когда ответ мог оказаться неприятнее неизвестности.

Я продержалась до трех часов. Потом строчки в книге учета начали расплываться, серебряные отметины на запястьях потеплели, а голоса вещей слились в глухой шум. Пришлось закрыть кассу и сесть возле окна. Моррис молча перебрался ко мне на колени и накрыл хвостом правую руку.

Рей обнаружил нас именно так.

Он заходил каждый вечер после Управления, хотя упорно называл визиты проверкой сохранности улик. В первый день принес новые защитные перчатки. Во второй привел мастера, который укрепил перила на лестнице и заменил ступеньку возле моей спальни. На третий договорился с соседкой из булочной, чтобы мне оставляли завтрак, если я забуду купить еду. Спустя неделю под его надзор попали часы работы лавки, количество поднятых мной коробок и даже крепость утреннего чая.

Я пыталась возражать, но Рей выслушивал меня с привычной невозмутимостью, после чего продолжал делать ровно то, что считал нужным. Однажды я спрятала лекарские предписания в нижний ящик стола. На следующее утро копия висела над кассой. Моррис отказался признаться, кто указал Рею нужное место.

В тот вечер он принес папку из лечебницы. Я боялась открывать ее, хотя знала: если бы случилось худшее, Рей не стал бы ждать до конца рабочего дня.

Нора уже жила у бабушки. Она просыпалась по ночам, не позволяла укрывать себя пледом и избегала любых вещей с заметным магическим следом. Лекари не торопили ее. Дар девочки сохранился, но пока отзывался лишь слабым покалыванием в пальцах.

Марта почти не разговаривала. Ее родители забрали документы из академии, а сама она попросила убрать из комнаты путевое стекло, которое висело над кроватью с детства. Иногда девочка рисовала один и тот же коридор с множеством дверей. Ни одну дверь на рисунках она не открывала.

Саймон поправлялся быстрее остальных. Он снова ел сам, понемногу ходил и однажды рассмеялся над тем, как целитель уронил поднос. Однако после заката мальчик проверял все двери в доме и просил остановить часы в гостиной, потому что звон напоминал ему ритуальный колокольчик.

Я прочла заключения дважды, затем положила их обратно в папку. Они вернулись к семьям, но часть старого корпуса все еще оставалась с ними. Лекари не обещали быстрых перемен и