Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

мог себе объяснить: у меня в бригаде тридцать четыре человека, и я в то утро подробно разговаривал с шестью из них, и ни один из этих шести разговоров ничего не значил.

А того, с кем не разговаривал, увезли в больницу.

Это не мистика и не судьба, это просто арифметика: разговариваешь с шестью из тридцати четырёх, и вероятность, что беда придёт к одному из тех шести, — примерно одна к шести.

Я это понимал и тогда.

Понимал и всё равно четыре месяца возвращался.

Расстановка в тот день была такая.

Восемь комбайнов на дальнем участке, за логом. Четыре — на поле за прудом. Две жатки на свале, на Крутом. Пять машин на отвозке, из них две мои и три с центральной усадьбы.

Дудник стоял на дальнем.

Он туда перешёл во вторник, как и планировалось: валки там лежали шестые сутки, влажность я померил в понедельник вечером, и в понедельник же решили, что со вторника Дудник идёт туда первым.

Пашка, естественно, с ним.

Обедали они на дальнем — им Твердохлебиха возила отдельно, вторым рейсом, — и, значит, окрошки они не ели, и я про эту ерунду думал потом почему-то несколько раз.

Я после обеда поехал на Соловьиху.

На Соловьихе шла культивация паров — три агрегата, Клюев, Гнидин и Славка Клюев на подхвате, — и туда от поля за прудом четыре километра по полевой.

Приехал я туда в начале второго.

Стоял я у культиватора и ругался с Клюевым.

Ругались мы из-за глубины: он шёл на десять, а надо было на двенадцать, и он утверждал, что на двенадцать в такую сушь бессмысленно, и был, между прочим, наполовину прав.

Разговор был обычный.

И вот посреди этого разговора я боковым зрением увидел, что по дальнему краю, там, где полевая уходит на лог, идёт машина.

Шла она быстро.

Шла она в сторону дороги — не на ток, а на дорогу, — и это было неправильно, потому что машины с дальнего участка идут на ток, и в час дня, с грузом, никто на дорогу не поворачивает.

Я замолчал на полуслове.

Клюев проследил за моим взглядом и тоже замолчал.

— Это Пилипчук.

— Ага.

— Он чего?

Я не ответил.

Минуты через полторы из-за поворота вылетел мотоцикл — «Урал» Саньки, — и Санька гнал по стерне, не по дороге, и от него шёл хвост пыли.

Он затормозил в десяти шагах.

Не выключая мотора, он крикнул мне два слова.

Ровно два.

Дальше я поехал.

Ехал я четыре километра, из них два по полевой и два по стерне, и ехал я, я думаю, минуты четыре, а по ощущению — час.

Что я в эти четыре минуты думал, я помню плохо.

Помню, что не думал ничего связного. Помню, что один раз вслух выругался. Помню, что у меня было очень чёткое, физическое ощущение опоздания — не вины, а именно опоздания, как когда бежишь к уходящему автобусу.

На дальний участок я приехал в двадцать минут второго.

Там уже никого не было.

То есть люди были — человек шесть стояли у комбайна, — а машины не было, и Пашки не было, и увезли его минут за десять до меня.

Увёз Пилипчук.

Он в тот момент как раз подъезжал под погрузку, и он был ближе всех, и он развернулся, и Дудник сел с ним, и они пошли на райцентр, и вот это и была та машина, которую я видел с Соловьихи.

Дудника, значит, тоже не было.

Стояли у комбайна Твердохлеб, двое шофёров, Мишка и ещё двое с соседних машин.

Комбайн стоял с поднятой жаткой.

Двигатель был заглушен, ключ торчал в замке, дверца кабины открыта.

На настиле у жатки, справа, лежала кепка.

Больше я ничего смотреть не стал.

То есть я посмотрел, конечно, — я подошёл и посмотрел, потому что не подойти было нельзя, — и то, что я там увидел, я описывать не буду, и не потому, что не помню.

Помню я это отлично.

Просто описывать это незачем: всякий, кто хоть раз видел, и так знает, а кто не видел, тому не надо.

Мишка стоял рядом со мной и говорил.

Говорил он быстро и не останавливаясь, как говорят люди в первые полчаса, и из этого потока я вытащил всё, что было нужно.

Было так.

Забился шнек. Забился он на подборе, в валке шёл вьюнок, и за утро забивался он у Дудника три раза, и три раза они его чистили нормально.

В четвёртый раз Дудник отошёл.

Отошёл он метров на сорок, за комбайн, по надобности, — и это заняло у него минуты две, и за эти две минуты всё и произошло.

Пашка решил успеть.

Он вылез, подошёл к жатке спереди, выключил рычагом привод жатки и полез рукой.

Двигатель он не заглушил.

Глушить двигатель никто и не глушит: выключил привод — и всё стоит. Всё и стояло бы, если бы он подождал.

Он не подождал.

Шнек после выключения крутится по инерции ещё секунды три-четыре — не быстро, медленно, доворачиваясь, — и вот это самое паршивое, потому что он крутится тихо, без звука, и на глаз почти не видно, что он крутится.

Пашка полез через секунду.

Он сунул правую руку в корыто, между витком и пальцами, и виток дошёл.

Мишка досказал и остановился.

Стояли молча.

Потом Твердохлеб заметил, что надо бы поле закрыть, потому что комбайн стоит поперёк, а по этому месту сейчас пойдут машины.

Комбайн отогнали.

Отогнал его Мишка — сел и отогнал метров на двести к краю, и заглушил, и слез, и больше в тот день к нему никто не подходил.

А я пошёл и открыл ящик под сиденьем.

Ящик под сиденьем на «Ниве» — это железный короб слева, в котором лежит инструмент.

Я его открыл и посмотрел.

Крючок лежал там.

Он лежал сверху, поверх ключей, чистый, из шестёрки, загнутый, с площадкой на конце — тот самый, который Гуров нагнул двадцать первого августа, за два часа, семь штук, три на жатки и четыре про запас.

Один из этих четырёх положили Дуднику.

Я его поднял, посмотрел и положил обратно, и закрыл ящик, и на этом со мной случилось то, что случилось.

Меня накрыло бешенством.

Накрыло по-настоящему, физически: у меня зазвенело в ушах и стало жарко в затылке, и я минуты полторы стоял и не мог сказать ни слова, потому что