Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Когда Роман Ильич вошёл в кабинет, я сразу отметил его взгляд — острый, цепкий, совсем не стариковский. Такие глаза бывают у людей, которые слишком долго высматривали что-то важное и разучились смотреть иначе.

— Ваша Светлость, — купец слегка поклонился. — Получил ваше приглашение. Признаться, удивился — вроде бы всё уже порешали по поводу инвестиций в Угрюм…

— Присаживайтесь, Роман Ильич, — я указал на кресло напротив своего стола. — Этот вопрос связан не со строительством. У меня есть новости о вашей дочери.

Добромыслов замер на полушаге. Трость в его руке дрогнула, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он стоял так несколько мгновений, словно боялся пошевелиться и спугнуть что-то хрупкое, невидимое.

— Об… Ульяне? — голос его осёкся.

— Садитесь, — повторил я мягче.

Купец опустился в кресло, не сводя с меня глаз. Я видел, как в них мелькает целая буря — надежда, страх, недоверие, снова надежда. Пятнадцать лет он ждал этих слов.

— Ульяна жива, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

Добромыслов издал странный звук — не то всхлип, не то вздох. Его лицо исказилось, словно он получил удар под дых. Трость выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, но купец даже не заметил этого.

— Жива… — прошептал он. — Моя девочка жива…

Я дал ему несколько мгновений, чтобы справиться с первой волной эмоций. Роман Ильич сидел неподвижно, только руки его мелко дрожали, и он сцепил пальцы на коленях, пытаясь унять эту дрожь.

— Мы нашли её имя в документах Гильдии Целителей, — продолжил я. — Она содержится в месте под названием «Оранжерея». Это закрытый комплекс где-то на юге Содружества.

— Оранжерея… — Добромыслов повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Что это за место? Почему они держат её там?

— Из-за её Таланта. Вы говорили, что Ульяна умела ускорять рост растений.

— Да, — купец кивнул, и в его глазах мелькнуло далёкое воспоминание. — Ещё девочкой она могла заставить розовый куст зацвести посреди зимы. Мы думали, это просто детские шалости, игра воображения. А потом…

Он замолчал. Я понимал, о чём он думает. Потом пришли долги, потом — тюрьма, потом — Фонд Добродетели со своими «добрыми намерениями».

— Гильдия использует её для выращивания Реликтов, — сказал я. — Её Талант слишком редок и ценен, поэтому её не убили. Она — ресурс, который они эксплуатируют.

Добромыслов вздрогнул, услышав слово «ресурс». Я видел, как его лицо ожесточилось, как за болью проступил гнев — холодный, выдержанный годами гнев человека, который знал цену ожиданию.

— Где это место? — спросил он хрипло. — Я заплачу любые деньги. Найму армию. Куплю каждого чиновника от Москвы до Астрахани, если понадобится…

— Мы пока не знаем точного местоположения, — я покачал головой. — И ваши деньги не нужны. Я уже отдал приказ найти её. Мои люди работают над этим прямо сейчас. Трое бывших членов руководства Гильдии сотрудничают со следствием. Рано или поздно мы узнаем, где находится «Оранжерея».

— А когда узнаете?

— Когда узнаем — мы её освободим.

Простые слова, но я вкладывал в них всю тяжесть обещания. Добромыслов смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался прочесть что-то за моими глазами. Потом медленно кивнул.

— Пятнадцать лет, — произнёс он тихо. — Пятнадцать лет я ложился спать и не знал, жива ли моя дочь. Пятнадцать лет я строил эту проклятую торговую империю только затем, чтобы однажды посмотреть в глаза тем, кто её забрал. И всё это время я боялся… боялся, что однажды кто-нибудь скажет мне правду, и правда окажется страшнее неизвестности.

В его глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо:

— Я ждал слишком долго, Ваша Светлость, но подожду ещё.

Я встал, обошёл стол и поднял с пола его трость. Протянул купцу.

— Вам не придётся ждать долго, Роман Ильич. Обещаю.

Добромыслов принял трость, поднялся на ноги. Он вдруг показался мне старше на все свои годы — словно надежда, которую я ему дал, сняла какой-то защитный панцирь, и под ним обнаружился усталый, измученный ожиданием человек.

— Когда вы её найдёте, — сказал он у двери, — позвольте мне быть увидеть её как можно скорее. Я хочу сам забрать свою дочь домой.

— Позволю.

Когда дверь за ним закрылась, я некоторое время смотрел на пустое кресло, где только что сидел купец. Обещания я давал редко — слишком хорошо знал их цену. Но это обещание собирался сдержать. Гильдия отняла у Добромыслова пятнадцать лет. Я верну ему дочь — и счёт будет закрыт.

Я думал об «Оранжерее» — закрытом комплексе где-то на юге, о котором мы пока знали только название. Но названия было достаточно для начала. Мои люди найдут это место. А когда найдут — мы сровняем его с землёй.

* * *

Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и кабинет князя Терехова тонул в полумраке, несмотря на полуденный час. Ростислав Владимирович сидел за массивным письменным столом, рассеянно поглаживая пальцами корешок кожаной папки, и ждал.

Он не стал посылать за Соловьёвым через обычные каналы. Слишком важно. Слишком опасно. Одно неосторожное слово, один перехваченный курьер — и вся конструкция, которую он выстраивал последние недели, рухнет, погребая его под обломками. Поэтому личное приглашение через запасной канал связи, о котором не знал даже верный секретарь.

Дверь отворилась бесшумно, и в кабинет скользнула тень. Кирилл Соловьёв двигался с той особой плавностью, которая выдавала его модифицированную природу — ни одного лишнего движения, ни единого звука. Жилистый человек в неприметном костюме, за тёмными стёклами очков скрывающий кошачьи зрачки, которые позволяли ему видеть в темноте не хуже, чем при свете дня.

— Садись, — Терехов указал на кресло напротив.

Агент опустился на краешек сиденья, сохраняя ту настороженную готовность, которая никогда его не покидала. Даже здесь, в кабинете хозяина, он оставался хищником, готовым к прыжку в любую секунду.

Князь помолчал, собираясь с мыслями. Приглушённо тикали часы — единственный звук, нарушавший тишину. Ростислав Владимирович провёл ладонью по холёному лицу, словно стирая невидимую паутину усталости. Мёртвые глаза, в которых давно погас всякий свет, смотрели на собеседника с холодным расчётом.

Он изложил план. Три удара одновременно. Три цели.

Соловьёв слушал молча, не перебивая, только изредка чуть наклоняя голову — привычка, которую Терехов давно научился распознавать как знак повышенного внимания. Когда князь закончил, агент впервые подал голос:

— Угрюм, — произнёс он негромко. — Я мог бы заняться этим лично. Знаю местность, изучал их укрепления ещё в прошлом году.

Терехов качнул головой.

— Нет. Для тебя есть задача важнее, ты возьмёшь на себя