Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Соловьёв чуть подался вперёд — едва заметное движение, которое выдало его интерес. За тёмными стёклами блеснули вертикальные зрачки.

— Это самая сложная часть, — продолжил Терехов, понижая голос, хотя в кабинете их было только двое, — но и самая важная. Без этого удара всё остальное не будет иметь значения.

Он раскрыл папку, веером разложив перед агентом несколько листов с чертежами, графиками дежурств, схемами перемещений. Здесь было всё: количество охранников на каждом посту, распорядок дня объекта, маршруты патрулей, даже расписание смены караула у чёрного хода.

— Агент в московском дворце стоил мне целое состояние, — Терехов позволил себе кривую усмешку, — но информация того стоит. Здесь всё, что удалось собрать за последние недели.

Соловьёв принял папку и начал изучать документы с той методичностью, которая отличала его от обычных наёмников. Он не просто просматривал бумаги — он впитывал информацию, запоминая каждую деталь, каждую цифру, каждое имя. Терехов знал, что через час Соловьёв сможет воспроизвести содержимое этой папки по памяти, а потом уничтожит оригиналы.

— Пути отхода? — спросил агент, не отрывая взгляда от схемы.

— На третьей странице. Три варианта, в зависимости от ситуации.

Соловьёв кивнул, перелистнул страницу и продолжил изучение. Терехов откинулся в кресле, наблюдая за ним. Этот человек никогда его не подводил. Горевский, ректор Муромской академии, который знал слишком много и мог заговорить на допросе, — Соловьёв решил проблему за одну ночь, и даже следователи не заподозрили ничего, кроме банального сердечного приступа. Лаборатория в Злобино с её неудобными свидетелями — зачищена так, словно никогда не существовала.

— После дела, — князь дождался, пока Соловьёв поднимет взгляд, — всех исполнителей нужно будет пустить в расход. Особенно тех, кто будет помогать тебе в Москве. Никаких хвостов.

Агент чуть наклонил голову — тот самый жест, означавший согласие.

— Это и так понятно, — произнёс он ровным тоном человека, который давно привык к подобным разговорам.

Терехов поднялся из-за стола и подошёл к окну, отодвинув край портьеры. Свет упал на его лицо, обнажая усталость, которую он тщательно скрывал.

— Двое посредников уже получили свои задания, — сказал он, глядя на заснеженный двор. — Найти исполнителей, обеспечить артефакты. С этим помогут наши контакты в Черноречье.

Он обернулся к Соловьёву.

— Между мной и диверсантами должно быть три звена. Никаких прямых связей с Муромом. Если что-то пойдёт не так — концы обрываются на посредниках.

Агент закрыл папку и поднялся.

— Когда начинаем?

Терехов назвал дату. Соловьёв кивнул, спрятал папку под пиджак и направился к двери. На пороге он задержался, не оборачиваясь.

— Если понадобится что-то ещё — вы знаете, как меня найти.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Ростислав Владимирович остался один. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, хотя шагов не было слышно — Соловьёв умел двигаться беззвучно даже по скрипучему паркету. Потом князь вернулся к столу и выдвинул боковой ящик.

Карта лежала там, где он её оставил, — большой лист плотной бумаги с очертаниями Содружества. Три булавки торчали из неё. Три цели.

Терехов провёл пальцем по булавкам, словно прочерчивая невидимые линии судьбы.

Месяц, который дал ему покровитель, истекал через две недели. Голос в магофоне — холодный, нечеловечески спокойный — до сих пор звучал в памяти князя: «токсичный актив».

Ростислав Владимирович сложил карту и убрал обратно в ящик. Руки не дрожали. Страх, который терзал его последние недели, сменился холодной решимостью загнанного зверя, которому нечего терять.

Если план сработает — он выживет. Перехватит инициативу, докажет свою полезность, вернёт утраченные позиции. Если нет…

Терехов опустился в кресло и закрыл глаза. Если нет — по крайней мере, он умрёт не один. Платонов, Голицын и все остальные, кто толкнул его в эту пропасть, отправятся следом.

Мосты сгорели. Отступать было некуда.

Глава 12

Полина толкнула тяжёлую дверь студенческой столовой, пропуская вперёд волну тёплого воздуха, насыщенного ароматами варёной каши и свежего хлеба. Формальный повод — чашка чая перед следующим занятием — выглядел достаточно убедительным, чтобы никто не задавал лишних вопросов, но истинная причина визита была совсем иной. Девушка хотела собственными глазами увидеть, как складывается атмосфера среди студентов теперь, когда академия приняла рекордное количество учеников из самых разных сословий.

Столовая представляла собой длинное помещение с высокими потолками, где вдоль стен тянулись узкие окна, пропускавшие неяркий весенний свет. Никаких отдельных кабинетов, никаких огороженных зон для привилегированных — только общие деревянные столы с простыми скамьями, за которыми сидели бок о бок дети бояр и крестьянские сыновья. Все ели одну и ту же пищу из одинаковых деревянных мисок, и эта нарочитая простота, знала Белозёрова, была частью замысла Прохора — стереть внешние различия, чтобы выявить различия подлинные, основанные на таланте и усердии.

Гидромантка взяла с раздачи чашку с горячим травяным настоем и отошла к стене, делая вид, что ищет свободное место, хотя на самом деле её взгляд методично скользил по залу, считывая негласные границы и группировки. Социальная география столовой раскрывалась перед ней, словно карта боевых действий, и была видна невооружённым глазом: студенты, проучившиеся в Академии почти год, занимали столы ближе к выходу, держась особняком от новичков, а те кучковались по неким невидимым признакам, которые, впрочем, легко угадывались при ближайшем рассмотрении.

У окна расположилась группа из четырёх юношей, чья принадлежность к благородному сословию не вызывала сомнений. Полина отметила безупречную осанку, выработанную годами занятий с домашними учителями этикета, небрежную элегантность жестов, которую невозможно подделать, и тот особый, чуть прищуренный взгляд, каким иные аристократы смотрели на всех, кого считали ниже себя по рождению. Среди них выделялся высокий блондин с надменным лицом — резко очерченные скулы, капризно изогнутые губы и холодные светлые глаза, в которых читалось привычное презрение к окружающим. Белозёрова узнала в нём Павла Одинцова, младшего сына костромского боярина, который недавно явился на аудиенцию к Прохору с сундуками подарков и предложением «взаимовыгодного сотрудничества».

Напротив аристократической компании сидели студенты совсем иного толка — простолюдины, судя по их скованным движениям и непривычной робости, с которой они держали столовые приборы. Среди них Полина заметила Егора — невысокого коренастого подростка с тёмными волосами и решительным лицом, личного ученика Прохора. Пятнадцатилетний металломант ел с сосредоточенной невозмутимостью человека, который давно перестал обращать внимание на косые взгляды и шёпот за спиной. И неудивительно — за почти год в академии этот сын кузнеца успел пройти через настоящий бой с Бездушными под Копнино, где спас жизнь щитоносцу, и выступить на дебатах перед всем Содружеством, превратив бронзовую чернильницу в летающую птицу на