Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

привез инженера Евтюхова, прямо от Никиты Мученика, велел сводить в баню, поприодеть – «и за четвертной этот гений сделает из него самого Лобачевского!». Смущенный, я смотрел на смущенного тоже Евтюхова: этот низенький и широкий, в опорках, с клочьями ваты, вылезавшей из грязной кацавейки, с напухшими глазами, головастый, курносый, лысый, похожий на Сократа… – инженер с золотой медалью? Гений?!

Начал он непонятно, с самого трудного: с «задачи о курьерах». Я взмолился, но он прохрипел мрачно: «Это моя система! Я потащу тебя в необъятные сферы мысли, и ты познаешь великое блаженство!»

Я смотрел на его необъятный лоб, на котором дышала жила в виде алгебраического знака – радикала.

И он так потащил меня, что математика стала для меня блаженством.

– Жизнь… – хрипел он, обдавая меня застрявшим в нем духом перегара, – грязь и свинство. Уйдем из нее в необъятные сферы мысли! – тыкал он в воздух циркулем. – Какая красота, когда точка… мыслимая точка проецируется в своем движении… пронзает бесконечность… молнией!.. Мы поднимаемся до геометрии в пространстве, через полгода – к Лобачевскому!..

За Святки я одолел все трудности. Евтюхов сказал: «Ты наш брат! Ты а-ри-хмед пока, но через месяц станешь и Архимедом!» Через месяц он пошел за папиросами в лавочку и пропал. Через месяц классный наставник сказал: «По греческому… четверка?!» – и выставил за Овидия пятерку. Математик выслушал доказательство «пифагоровых штанов» по Евтюхову, прищурился, погонял по всей геометрии, пожал плечами. Погонял по всей алгебре, выслушал небывалый еще разбор «задачи о курьерах», по Евтюхову тоже, – и поставил решительно пятерку. Греку я отхватал, сверх заданного, двести стихов из «Одиссеи», объяснил все тонкости «гар» и «ге», и костлявая рука «Васьки» вывела мне пятерку. Только Отто Федорыч, немец, ставил всё тройки с минусом. Как ни переводил ему любимые его каверзы – «он, казалось, был нездоров», «он, кажется, будет нездоров», «он, казалось бы, не был бы нездоров», даже – «он, не казалось бы, что будто бы будет нездоров»… как ни вычитывал Шиллера и Уланда, как ни жарил все эти фатер, гефеттер, бауэр и нахбар… – ничто не помогало. Он пучил стеклянные ясные глаза, и румяное, в пятнах, лицо его, похожее на святочную маску с рыжими бровями и бачками, сияло удовольствием: «ошень каашо, драй!»

Но почему же – драй?!

Руски ушенник не мошет полушайт фир, немецкий мошет.

Соколеф? Он каврит, ви айн Берлинер. Булытшоф? Он полюшайт фир с минус: «нихьт айн ошипка ф-диктант». Мне нужен был не фир, а – фюнф; у меня выходило – на первое место в классе, я брал последний барьер с канавой, выходил уже на прямую, но… проклятое это драй! Круглая голова была неодолима: «руски ушеник не мошет!» Я ненавидел щегольской галстук немца – зеленый с клюковками, в розовых клеточках платочек, которым он вытирал потную лысину, тыкал в стеклянные ясные глаза, когда, растроганный, декламировал нам шиллеровскую «Лид фом Глокэр» или «Уранэ, Гросмуттер, Муттер унд Кинд ин думпфер Штубэ бейзаммен зинд»… – как накануне Троицы убило молнией четверых. «Жестокий, он притворяется добряком, он тычет в глаза платочком, чуть не рыдает даже: «Унд моэн ист. Файэртаг!..» – у, фальшивый!» Я вычитывал ему с чувством «Дер Монд ист ауфгеганген, ди гольдене Штернэ пранген» – драй и драй! – только 2-е место. Вспоминал Евтюхова: «Жизнь грязь и свинство!» На эту тему я написал стишки. А, плевать!.. Просил у сестры роман, но она сказала решительно: «Когда докажешь, что.» – «Но у меня же всё круглое – пять и пять!..» – «А по-немецки?..» Я поклялся сжечь Кайзера и хрестоматию Бертэ. Да, задано перевести из Бертэ «Ди Рахе дес Эреманнес». «Мщение честного человека», целых полторы страницы. Завтра последний урок перед пересадкой. Немец сказал: «Это ушасни истори… сами пля-шевни… о, тяшо-ли!..» – и закатил ясные глаза. У, фальшивый!..

Я перевел, выписал слова. Правда, история была ужасная. И я начал переводить… стихами:

Настала ранняя весна,

Златое солнце сильно грело,

В прозрачных рощах не одна

Певица звонкая запела…

Жизнь – грязь и свинство, драй! А вот. —

На берегу глубокой речки

Стоит избушка лесника.

Я был недавно в том местечке.

Избушка та теперь ветха,

Она совсем уж развалилась…

Я вижу, чего совсем нет в Бертэ.

На крыше пять иль шесть жердей

Торчат, как руки великана,

Все мертво, только пеликана

Гнездо под крышею висит

И о минувшем говорит.

Лесник по имени Ятамар… но как же рифма на Ятамар?..

В сторонке горестно лежит

Остаток старого амбара,

И речка быстрая бежит

Вблизи избушки Ятамара.

Я горел до зари, пока не затухла лампа. В слезах дописывал:

Теперь я понял, что за мщенье

Считает честный человек!

Молю, отец… молю прощенья,

Готов молить его весь век!..

Я уже не мог заснуть, я видел:

Ятамар встречает жалкого старика, набравшего хворосту, чтобы согреться, грозит ему, хватает вязанку и бросает в реку. Старик рыдает. Проходит пять лет. Весна, всё ликует, скоро ледоход. Сын лесника идет из школы. Лед трогается. Из леса выходит старик и кричит: «Мост рухнет, остановись!» Лесник бранит старика и велит сыну переходить. Мост рушится, ребенок тонет. Старик бросается и после долгой борьбы со льдами спасает мальчика. Лесник падает в обморок. Старик… Боже, как хорошо!

«Твой сын здоров! Очнись, лесник!»

Лесник вскочил и зарыдал:

«Благодарю, о, старец честный!

Теперь, теперь я увидал,

Что ты святой, что я бесчестный…»

Пора в гимназию. Немец на 4-м, как долго ждать!

Стихи – у сердца. Немец «выводит» за 3-ю пересадку…

– От-то Федрыч… позвольте поправиться!..

– Я сказал, сажайтесь… кругли драй! ви нетофольни?!

– Но я перевел стихами! Пусть драй… но я хочу прочитать, стихами!..

Он пучит стеклянные глаза. Я показываю листочки, они трепещут.

– Ну, ка-ашо. Будем стлюшайт… стики. Штилль!

Шетверть кончен.

А мне всё равно.

В руках он нес ветвей вязанку,

Их собирал он целый день,

Тащил к себе домой, в мазанку,

Устал и сел на старый пень.

– Ошень ка-ашо… сел на пень? Ка-ашо! – и удивленно оглянулся.

Вскипел лесник, увидя старца,

Схватил за шиворот рукой.

– За ши… ши-ворот? Этого