Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

по всему, атеист. В Новгороде тринадцатого века вообще нет никаких следов христианства, если не считать колокольного звона, который, однако, созывает людей не в храмы, а на городскую площадь, где князь выступает с речью, в которой клеймит врагов народа и изменников родины (процессы 1937–38 гг.). Изменниками оказываются эксплуататоры народа — богатые купцы.

Трудно представить себе, чтобы всего этого не увидел и не почувствовал человек, который еще в 1926 году сказал, что «в искусстве одни проливают семя и кровь. Другие мочатся. Приемка по весу».

Трудно представить себе, чтобы человек, в 1928 году выдвинувший идею гамбургского счета, согласно которому «Серафимовича и Вересаева нет», «Булгаков у ковра», «Бабель — легковес», а «Горький — сомнителен (часто не в форме)», — чтобы такой человек всерьез мог считать талантливым писателем посредственного, рептильного литератора Петра Павленко, автора сценариев постыдных лакейских фильмов «Клятва» и «Падение Берлина»[4].

Что ж, выходит, он был неискренен в своих оценках? Кривил душой? Приспосабливался к обстоятельствам?

Примерно так объясняет это Вениамин Каверин:

Надо было снова поднять руку и сдаться. Второй раз это было, без сомнения, труднее: ведь покупалось не разрешение вернуться на родину, а право лежать на стлище. Но зато в третий, в четвертый, в пятый раз это было не очень трудно, а потом, в пятидесятых и шестидесятых, — легко.

Вениамин Каверин. «Эпилог»

Звучит вроде убедительно. На самом деле, однако, все это было совсем не так просто.

О том, как оно было на самом деле, сказал в своем «Сентиментальном путешествии» сам Шкловский:

…Бывает и худшее горе, оно бывает тогда, когда человека мучают долго, так что он уже «изумлен», то есть уже «ушел из ума», — так об изумлении говорили при пытке дыбой, — и вот мучается человек, и кругом холодное и жесткое дерево, а руки палача или его помощника хотя и жесткие, по теплые и человеческие.

И щекой ласкается человек к теплым рукам, которые его держат, чтобы мучить.

Это — мой кошмар.

Видение это оказалось пророческим. Кошмар стал явью.

5

Виктор Борисович Шкловский считал Сергея Михайловича Эйзенштейна гением.

В этом своем мнении он был не одинок.

О гениальности Эйзенштейна говорили многие величайшие деятели мирового кино. Среди них величайший из великих — Чарлз Спенсер Чаплин:

Фильм Эйзенштейна «Иван Грозный», который я увидел после и второй мировой войны, представляется мне высшим достижением и жанре исторических фильмов.

Тут надо сказать, что Чарлз Спенсер Чаплин мог и не очень ясно представлять себе, кто такой был Иван Грозный, какова была его роль в истории России и какого высокого мнения был об этом государственном деятеле И.В. Сталин.

Но, как бы то ни было, это суждение гениального режиссера дало Шкловскому повод сравнить, сопоставить двух гениев. Представить их дарования не только соизмеримыми, но даже близкими, чуть ли не родственными. В художественном мышлении Чаплина и Эйзенштейна Шкловский увидел нечто сходное: умение мыслить зрительными, пластическими метафорами, превращая их в художественные символы.

Вот, например, в одном фильме Чаплина изображается торжество благоденствия Америки. Благоденствующая Америка представлена в виде монументальной скульптуры, открытие которой назначено на завтра. А пока гигантская статуя укутана полотном нищий бродяжка Чарли, которому негде ночевать, а ночь холодна, подлез под полотно, улегся на коленях этой каменной женщины, угрелся там и заснул. Наутро началось торжественное открытие статуи. Затирал оркестр, полотно упало к ногам статуи, собравшаяся толпа разразилась приветственными кликами, и тут с колен статуи встал растерянный, ничего не понимающий бродяга и, наивно думая, что вся эта огромная, ликующая толпа приветствует его, снял свой видавший виды старенький котелок и раскланялся.

Комическая сцена выросла в символ: благоденствие Америки приветствует нищий бродяга, которому негде преклонить голову.

А вот метафора из фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь». Рабочие и матросы штурмуют Зимний дворец, перелезают через закрытые наглухо знаменитые чугунные ворота. Шкловский пишет по этому поводу:

Фактически ворота Зимнего не были закрыты и через них не надо было перелезать.

Но перелезание через ворота дало показ окончательного преодоления не только царизма, но и царства вещей. На воротах изображены львы и короны. Люди, лезшие через ворота, пользовались геральдическими украшениями как ступенями, которые они попирают ногами. Это хорошо придумано, это выразительно.

Можно поспорить о том какая метафора — Чаплина или Эйзенштейна — придумана лучше. Но разница между этими двумя метафорами вовсе не в том, какая из них лучше придумана.

Метафора Чаплина всеми своими кровеносными сосудами связана с главной темой Чаплина, темой всех его фильмов, всей его жизни в искусстве. Тут — самый нерв его мировоззрения, органического ощущения его героем своего места в мире, трагическое ощущение враждебности этого мира судьбе затерянного в нем маленького человека. Это — его кровь, его непроходящая боль.

Метафора же Эйзенштейна просто-напросто «хорошо придумана». Это неопровержимо доказывает тот простой факт, что Эйзенштейн с той же великолепной выдумкой и изобретательностью, с какой он придумывал метафоры, наглядно изображавшие крушение деспотической монархии, изобрел совсем другие метафоры, столь же ярко и выразительно прославляющие становление и величие этой самой деспотической монархии.

Анализируя фильм Эйзенштейна «Иван Грозный», Шкловский пишет:

Народ представлен Григорием, будущим Малютой Скуратовым…

В Казани Малюта появляется у ног Ивана Грозного прямо из-под земли. Мотивирована эта метафора тем, что он делает подкоп под стены Казани, обозначает она то, что Малюта Скуратов — человек, созданный самой почвой России; он человек от земли.

Таков смысл метафоры.

Слов нет, метафора хороша, но в этом анализе художественных достоинств этой великолепной метафоры полностью отсутствует сознание того, что за человек был Малюта Скуратов, какова была его роль в истории России и, главное, какие представления связаны у людей, худо-бедно знающих русскую историю, с именем этого человека.

Об этом с предельной ясностью высказался один из любимейших учеников Виктора Борисовича Шкловского — Аркадий Викторович Бел инков в своей книге «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». Вот как он оценил в этой своей книге фильм Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный»:

Изобразительность произведения С. Эйзенштейна гениальна. С гениальной изобразительностью (вспомните пляску опричников с личиной! Сцену в соборе!) художник утверждает, что пытки, казни, палачества, удушение человеческой свободы, растаптывание достоинства людей, убийства из-за угла, наговоры, застенок, разбойничьи войны, культ личности, ложь, обман и насилие необходимы. Автор уверяет, что завоеванное море лучше свободы. Это художественное произведение сделано для того, чтобы показать историческую преемственность и оправданность политики Сталина, для того, чтобы показать ее