Инфляция: конец эпохи ценовой стабильности. Для новичков, скептиков и профи - Марк Блайт

Из случая Германии можно извлечь новый урок: гиперинфляция может стать сознательной политикой. Гиперинфляция несет ужасные издержки, особенно для тех, кто не может защититься, удерживая реальные активы или твердую валюту. Венесуэла не стремилась к гиперинфляции, но «голландская болезнь» в сочетании с санкциями США толкнула ее на этот путь. Зимбабве с момента обретения независимости была обречена на попадание в инфляционную ловушку. Аргентина наращивала инфляцию десятилетиями, позволила ей резко пойти вверх в 1980-х, сдерживала ее в 1990-х и вновь столкнулась с ней в 2010-х.

У Германии были такие же проблемы: монетизация долга, зависимость от импорта и слабая валюта. Но это единственный случай, когда гиперинфляция была сознательно использована как оружие.

На пике она длилась девять месяцев. После этого была стабилизирована и больше не повторялась. В последующий период Германия добилась сокращения долга и привлекла масштабные капиталовложения из Соединенных Штатов. Только когда страна сама по себе приняла дефляцию как цель политики, она оказалась уязвимой перед нацистами и в конечном счете перед разрушением государства.

Почему в ближайшее время гиперинфляция вам не грозит

Все рассмотренные нами случаи гиперинфляции сильно отличаются от обычных периодов высокой инфляции – и по причинам, и по масштабам. Во-первых, в отличие от инфляции 1950-х, 1970-х и 2020-х годов, они не были вызваны временными сбоями в поставках и не исчезли сами собой. Напротив, они формировались десятилетиями и требовали крайне специфических условий, чтобы перерасти в катастрофу.

Будь то зависимость от одного товара – как нефть в Венесуэле, провал аграрных реформ в Зимбабве, политический союз, не способный переложить бремя инфляции на других, как в Аргентине, или желание избавиться от репараций, как в Германии, – причины гиперинфляции уникальны и не поддаются обобщению.

Гиперинфляция возникает в периоды глубокого кризиса на фоне экономики, которая уже давно функционирует с перебоями, где давление инфляции нарастало годами. И самое главное – такие случаи чрезвычайно редки.

Поэтому, когда сегодня кто-то пугает: «Мы все можем стать следующей Аргентиной» или утверждает, что «именно инфляция привела нацистов к власти», стоит помнить: у нас нет ни структурных изъянов, ни политических условий, как в Аргентине. Да и на самом деле, как мы уже видели, не инфляция, а дефляция открыла путь нацистам к власти.

Гиперинфляция – это следствие давних и глубоких системных проблем. В этом смысле она не приходит внезапно. Это не сюрприз.

А вот с недавним возвращением инфляции в 2021 году совсем другая история. Несмотря на то, что по всему миру действуют независимые центральные банки, чья главная задача – следить за инфляцией и держать ее под контролем, мы были по-настоящему застигнуты врасплох.

Более того, в предыдущее десятилетие большая часть экономических исследований была посвящена вопросу: почему дефляция, а не инфляция, становится новой нормой? (81) Так почему же мы ничего не заметили?

Чтобы понять это, нужно вернуться к 2009 году – и задать тот же вопрос, который однажды задала королева Елизавета экономистам в Лондонской школе экономики: «Почему вы этого не предвидели?»

Глава 5

Почему мы не предвидели инфляцию

«Задача историка – понять людей прошлого лучше, чем они сами себя понимали» (1).

Герберт Баттерфилд

37

Вопрос королевы остается актуальным

Одним из самых запоминающихся эпизодов глобального финансового кризиса 2008–2012 годов стала поездка королевы Елизаветы II в Лондонскую школу экономики в ноябре 2008 года. Собравшимся экономистам она задала простой, но острый вопрос:

«Почему вы этого не предвидели?»

Через год, на конференции в Британской академии, ей наконец дали ответ. Стоит привести его полностью:

«Ваше Величество, неспособность предвидеть сроки, масштаб и серьезность кризиса и принять меры для его предотвращения, хотя и имела множество причин, прежде всего была следствием недостатка коллективного воображения многих светлых умов – как в нашей стране, так и за рубежом – в понимании рисков, угрожающих системе в целом» (2).

Можно с полным правом задаться тем же вопросом сегодня – уже в отношении инфляции последних лет. Если в 2008 году «множество светлых умов» не заметили надвигающийся финансовый кризис, несмотря на все очевидные признаки, то почему сегодняшняя плеяда экономистов оказалась настолько слепа, что не увидела возвращения инфляции?

Да, как мы уже упоминали, отдельные экономисты – такие как Ларри Саммерс и Чарльз Гудхарт – действительно предупреждали о рисках. Но то, что они предсказывали, сильно отличалось от тех факторов, которые на самом деле стали движущими силами инфляции.

Более того, именно для предотвращения подобных ситуаций и были созданы независимые центральные банки с четкой миссией – держать инфляцию под контролем. И в этом смысле они полностью провалились.

Поэтому вопрос королевы по-прежнему актуален – пусть теперь и касается другого кризиса: «Почему мы этого не предвидели?» Ответ возвращает нас к человеку, с которым мы уже встречались, – молодому экономисту по имени Изабелла Вебер.

38

Твиттер-бум и официальные версии истории

Весной 2022 года, на фоне нарастающих споров об инфляции, Изабелла Вебер опубликовала статью в The Guardian, которая вызвала в Twitter настоящую бурю (3). Ее атаковали все кому не лень – от известных экономистов до обычных интернет-троллей.

В чем заключалось ее «преступление»? Она посмела предположить, что контроль над ценами может быть частью решения проблемы инфляции. В короткой статье она сослалась на исторический опыт США – во время Второй мировой войны, в первые послевоенные годы и в 1970-е – и заявила, что, хотя контроль цен вряд ли является панацеей, он, по крайней мере, заслуживает внимания как один из возможных инструментов.

Вся экономическая элита резко выступила против. И сделала это с такой редкой для экономики единообразной решимостью, что это само по себе заслуживает внимания. Анализ этого эпизода помогает понять, почему в этот раз мы не заметили инфляцию.

Дело в том, что экономика – это не просто теория, объясняющая, как устроен мир. Это еще и язык власти. Чтобы это почувствовать, представьте, как два политика ведут дебаты на публичной арене. Один обвиняет другого в «экономической неграмотности» и использует привычные экономические термины – «издержки», «рынки», «эффективность» – чтобы выставить оппонента несведущим и некомпетентным.

Теперь представьте ту же сцену, но вместо «экономической неграмотности» – «антропологическую». Такое обвинение прозвучит странно, даже абсурдно. Оппонент легко сможет парировать.

Как показала социолог Элизабет Берман в своем исследовании о том, как экономика стала доминирующим языком американской политики, экономика – это язык власти, в отличие