Далёкие, близкие - Андрей Седых

’’Резюмэ” было настолько полным, что мне оставалось только его переписать и целиком вставить в отчет.

В течение ряда лет, ежедневно посещая Палату Депутатов и Сенат и встречая там парламентариев, специально интересовавшихся русскими делами, я был как бы посредником между ними и Милюковым. К числу их принадлежали Луи Роллэн, Мариус Мутэ, Анатоль де Монзи, которого Милюков часто и усиленно критиковал на страницах ’’Последних Новостей” за его политику сближения с Сов. Россией. В 1924 году, после победы Народного Фронта, правительство Эррио немедленно признало СССР и тогда же была создана Франко-Советская конференция по урегулированию претензий французских держателей русских ценных бумаг. Конференция заседала под председательством де Монзи, заседала несколько лет подряд, но, конечно, советское правительство так и не уплатило ни гроша французам, покупавшим займы царского правительства. Время от времени де Монзи любил сделать ’’пробный ход” или осведомить французское общественное мнение о препятствиях, которые чинил ему глава советской делегации, полпред Раковский. Делал он это почему-то не непосредственно, а через ’’Последние Новости”: вызывал меня к себе на квартиру, на Кэ Вольтэр, и давал информацию, — конечно, без права ссылки на источник. На следующее утро информация появлялась в ’’Последних Новостях”, а вечером ее перепечатывал с ссылкой на русскую газету официоз Кэ Д-Орсэ ”Тан”. Де Монзи, потерявший к тому времени не мало иллюзий, достигал своей цели, а я чувствовал себя ’’королем информации”.

Однажды де Монзи позвонил и попросил зайти по личному делу. Я приехал через час в дом на Кэ Вольтэр, поднялся по монументальной лестнице; помню хорошо, что в этом же доме жила артистка ’’Комеди Франсэз” Сесиль Сорель. Де Монзи принял меня в кабинете, окна которого выходили на набережную. Горел камин. Сенатор, как всегда, был в берете, который прикрывал его лысую голову. Он ходил по комнате, припадая на одну ногу и сначала заговорил со мной о недавнем убийстве директора советского банка в Париже Дмитрия Навашина, с которым его связывала личная дружба. Навашин был человеком интересным, культурным, любил писать по экономическим вопросам и взгляды его, конечно, не всегда совпадали с ’’линией” Москвы. Убили его при весьма загадочных обстоятельствах, во время утренней прогулки в Булонском Лесу, ударом кинжала в грудь. Преступление это так и осталось нераскрытым и это очень волновало де Монзи. К моему удивлению сенатор сказал, что он подозревает ’’кагуляров”, — в те годы в Париже существовала такая крайне-правая террористическая группа, совершившая несколько покушений. Но какое отношение к кагулярам мог иметь Дмитрий Навашин? Я высказал предположение, что корни преступления следует искать в Москве: Навашин знал слишком много, в правильности советской экономической политики сомневался, и его связи с иностранными капиталистическими кругами могли показаться ГПУ подозрительными и нежелательными. Кто знает, на кого, в сущности, работал Навашин?

Де Монзи остановился, подумал и медленно сказал:

— Да... Возможно, конечно. Все возможно... Но я пригласил Вас для другого разговора. Передайте Милюкову: у Вас в редакции сидит тайный советский осведомитель. Имя каждого посетителя редакции ’’Последних Новостей”, имя каждого автора статьи, каждый шаг Милюкова, — все немедленно становится известным ГПУ.

— Позвольте Вам задать вопрос: откуда Вы все это знаете? — спросил я, как громом пораженный.

— Из первоисточника, — ответил де Монзи. От Рако...

Так сокращенно называл он полпреда Раковского.

— Рако мне недавно сказал, — продолжал сенатор, — что он отлично знает, из каких источников Милюков получает информацию о франко-советской конференции. ”Я, — сказал Рако, — осведомлен обо всем, что происходит в редакции Милюкова. Знаю каждый его шаг, и знаю это буквально через час”.

В этот же вечер я передал Павлу Николаевичу содержание нашего разговора. Впервые я увидел, как Милюков растерялся, и как затем лицо его налилось кровью — это случалось с ним очень редко, лишь в минуты большого негодования. Предъявлено было страшное обвинение, подозрение невольно ложилось на каждого члена редакции, на каждого служащего газеты. Мы долго ломали себе голову, пытаясь найти провокатора. Пример Азефа учил, что провокатором может быть и лицо, менее других подлежащее подозрению. Кому в Обще-Воинском Союзе, до похищения ген. Миллера, могло прийти в голову заподозрить в предательстве ген. Скоблина?

Имя ’’нашего” провокатора никогда установлено не было. Но предупреждение де Монзи оказалось полезным, — Павел Николаевич принял некоторые меры предосторожности... Теперь, когда ’’Последние Новости” больше не существуют, и мы знаем имена тех немногих сотрудников газеты, которые вернулись в СССР или открыто стали советскими агентами в Париже, имя провокатора было бы не трудно установить. После войны в Париже называли одно такое имя: человек этот был скромным, мало заметным, в редакции играл второстепенную роль. Он вернулся в Москву и там через несколько лет умер. Не знаю, на чем было основано это обвинение: никаких доказательств получить я не мог.

Это — не опыт политической биографии или характеристики Милюкова, это просто воспоминания его сотрудника. Но воспоминания трудно отделить от некоторых чисто политических моментов.

Личные амбиции были Милюкову абсолютно чужды. Он никогда не выдвигал себя на первое место, — выдвигали его обстоятельства. Если ему приходилось писать о событиях, в которых он лично играл первенствующую роль, то писал он, как историк, и своей роли уделял ровно столько внимания, сколько требовалось для уяснения этих событий. Приведу только один пример. В совещании 3 марта 1917 года Милюков, — единственный из всех присутствовавших членов Прогрессивного Блока, тщетно уговаривал вел. князя Михаила Александровича не отрекаться от трона, спасти монархию, династию и Россию. По иронии судьбы, лидер думской оппозиции оказался в роли последнего защитника монархии! И в ’’Воспоминаниях” он уделяет этому событию две странички, а своему выступлению — десять строк.[24] Признаюсь, я долго не мог понять, каким образом человек, произнесший речь ’’Глупость или измена?” мог 3 марта уговаривать великого князя принять корону. Однажды, набравшись духа, я спросил об этом у Павла Николаевича — иногда я задавал ему вопросы такого рода, которые профессор-историк мог услышать от своих слушателей. Вот короткий ответ, который он мне тогда дал, — ответ этот сразу объяснил мне тогдашние подлинные настроения Милюкова:

— Речь, в которой я предоставлял слушателям решить, ’’глупость” это, или ’’измена”, была произнесена в Думе с целью предотвратить, а не вызвать революцию. Я знал, что революция во время войны приведет Россию к величайшей катастрофе. В том же самом плане, пытаясь предотвратить катастрофу, я уговаривал Михаила Александровича принять корону. Очень трудно гадать, что произошло бы, если бы великий князь последовал тогда моему совету. Думаю,