Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— Не льсти себе! — проговариваю высокомерно и слегка вздёргиваю подбородок. — Я вообще-то только что была с Аркадием…

Этих слов оказывается достаточно. Лицо Ская моментально мрачнеет: с губ пропадает ухмылка, взгляд становится мутным, отстранённым, а челюсть напряжённо смыкается.

— Вот как… — медленно произносит он, и в его голосе появляется новая настораживающая глубина. — Значит, с Аркадием… — выпрямляется и смотрит на меня колюче, без тени прежней игривости. — Ясно.

Это его «ясно» падает между нами тяжёлым камнем. А потом наступает затишье, долгое, давящее. И в нём мне вдруг начинает казаться, что зря я вообще упомянула Золотого Принца…

Но Скайлору вновь удаётся меня удивить:

— На первый раз тебе удалось прикрыться чужим именем, — его лицо вновь «окрашивается» знакомым лукавством. — Но не думай, что я так легко отступлю, кошка!

Вот же ж… неугомонный!

Глава 37 КАССИЙ

Глава 37 КАССИЙ

Незадолго до…

Королева Аэлин стояла у окна и отрешённо теребила серебристый кулон на длинной, тонкой цепочке. Её задумчивый взгляд был устремлён куда-то поверх города, что грязным «пятном» растёкся вокруг замка. Туда, где неприступные заснеженные горы сливались с бледным небом, образуя изломанную линию горизонта. В такие моменты королева сама напоминала прекрасную, но холодную и непостижимую статую, высеченную из обледенелых скалистых хребтов. Но, как и за любой наружной отчуждённостью, внутри может происходить ожесточённое сражение. Такое, в которое погрузилась сама Светлоликая[1] .

— Ты помнишь эту комнату, Кассий? — не оборачиваясь спросила королева.

Разумеется, я помнил… Детская Лиады практически не изменилась: всё те же светлые стены с изображениями птиц, гор, подводных тварей и мифических зверей из старых сказок, которые теперь уже никто не читает. Но Снежинка[2] любила их. Особенно сказы про первобытных драконов: мощных, свирепых, с огромными крыльями, что застилали целые города, магией, что не сравнится с той жалкой крупицей, которая досталась их чистокровным потомкам, и с величайшей способностью перевоплощаться в земную ипостась.

Лиада когда-то мечтала стать одной из них. Расправить крылья, взмыть высоко в небо и затеряться средь облаков, наслаждаясь льдистыми порывами ветра и долгожданной свободы от мирской суеты. Так она говорила. Пока её не высмеяли при дворе, назвав «мечтательной пустышкой».

Наверное, именно тогда внутренний стержень принцессы впервые надломился.

— Помню, моя королева, — учтиво склонил я голову. И ещё раз окинул беглым взором комнату, которая до сих пор хранит тепло наших детских воспоминаний: неуклюжие попытки воссоздать свой бестиарий вон за тем резным столом с низкими, потрескавшимися деревянными стульчиками, наши прятки от наставников вон в том шкафу с выцветшими рисунками скатов и морских кораллов.

Здесь столько детского смеха, радостных возгласов и искреннего энтузиазма, что, глядя на замурованную в далёком времени обстановку комнаты, в это почти сложно поверить.

Когда же наша дружба с Лиадой так резко оборвалась? Нам же пророчили крепкий брачный союз в будущем. Пусть и преподносили это с издевательской насмешкой, мол, вдруг у принцессы в союзе со стальным драконом всё-таки родятся чистокровные отпрыски. Ведь она и сама наполовину стальной крови. Но несмотря на это, мы всё равно дали друг другу клятву: держаться вместе, что бы ни случилось.

Аэлин, наконец, повернулась ко мне. И тем самым ненадолго отвлекла от сожалений, что преследовали меня с тех самых пор, когда мы со Снежинкой вынужденно разлучились: я уехал познавать военное дело по приказу отца, а она осталась здесь. Предоставленная сама себе. С одной лишь поддержкой королевы, чья репутация уже сыпалась: её презирал не только муж и Совет Одиннадцати[3] , но и собственные дети и слуги. Что уж говорить о беззащитной и ни в чём не повинной Лиаде, которая была зачата вне священного союза от какого-то простолюдина, да ещё и из другого Гнезда…

— Ты был моей дочери хорошим другом, — сказала Светлоликая, внимательно глядя на меня. — Наверное, единственным, кому она могла доверять…

Я закусил щёку изнутри, и металлический привкус тут же наполнил рот.

Вряд ли я был принцессе хорошим другом… Друзья так не поступают. Не бросают один на один с «чудовищами». Тем более когда знают, насколько эти «чудовища» опасны.

— Она всегда могла на тебя положится, — нанесла королева мне очередной удар под дых. — Помню, с каким рвением она бежала навстречу к гонцу, который привозил ей твои ответные письма, — её губы трогает ностальгическая улыбка, а выражение прекрасного, не постаревшего ни на год лика вновь стало отстранённым, словно она погрузилась в далёкие воспоминания.

— К сожалению, это продлилось недолго… — с горечью проговорил я.

— Да… — рассеянно кивнула Аэлин. И мне показалось, что её выражение стало ещё безжизненней, как будто из неё вытянули остатки светлых чувств. — Тиндросс[4] и некоторые советники пожелали заключить союз с домом Лунного Пепла…

Я встрепенулся, услышав столь… интересную информацию из уст королевы.

— Неужели её пытались обручить? — с неверием спросил я.

— Ей исполнилось двадцать пять… — хлёстко ответила Светлоликая. Но я понимал, что её вспышка гнева направлена не на меня. Она была обращена к древним законам, к тем, кто осмелился попытаться «отобрать» у матери её единственную дочь. Дитя, в котором она души не чаяла. — Я была обязана…

В её мягком, но глубоком голосе послышались надрывные интонации. Будто королева сейчас возьмёт и расплачется, растеряв всю титулованную невозмутимость. Но её лицо — изящное, упрямое, благородное, — оно не выражало ровным счётом ничего, ни единой эмоции. Ибо они — непозволительная роскошь для таких особ, как она. Да и моё положение не столь высоко, чтобы распахиваться передо мной.

Я всего лишь друг Наследницы. Давний. Забытый. Тот, что не смог уберечь её от грязных языков, от несправедливых нападок, наговоров и злых козней. И всё из-за того, что я не был рядом…

— Но спустя год вскрылось, что Лиада якобы пыталась отравить… несостоявшихся мужей, — досадливо поморщилась Светлоликая. Не оттого, что была огорчена дочерью. А потому, что не верила в её причастность. И я не верил: добросердечная Снежинка, которая всегда была чиста в своих намерениях и вдруг решила отравить кого-то? Такого попросту не может быть! — Она их любила, Кассий…

Аэлин вдруг посмотрела на меня, словно оценивая, насколько это открытие могло ранить меня. Но оно не ранило. Скорее укололо: больно, под самые рёбра, как остро заточенный кинжальчик.

Я никогда