Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Алексеевич. Но с домовыми непросто, — вздохнул он, откидываясь на стуле. — Это тебе со своим, можно сказать, повезло, а так они народ неразговорчивый. Каждый сам по себе держится, и если не захочет отвечать — клещами не вытащишь.

— Мало ли чего им там не захочется. Заставим! — Я подался вперед. — У нас… ну, у вас то есть — полномочия, полагаю, имеются.

— У меня много чего имеется, Петр Алексеевич. А толку с этих полномочий? — Полоцкий усмехнулся и покачал головой. — Хлопнет домовой печной дверцей или под застреху заберется — и никак ты его уже не достанешь.

И правда ведь. Я вспомнил, как Степаныч растворился в глухой стене — без двери, без лестницы, просто исчез. Попробуй такого за бороду поймай.

— Можно достать, ваше благородие.

От неожиданности я вздрогнул, а Полоцкий и вовсе едва не уронил со стола горшок с остатками щей, зацепив рукой.

Тойво, который весь разговор просидел молча, вдруг заговорил — и, похоже, сам от этого растерялся еще больше нашего. И теперь вжимался в диван, таращась, а кружку перед собой держал, будто пытался за ней спрятаться.

— И как же? — Полоцкий пришел в себя первым. — Дом по кирпичику разберешь?

Тойво втянул голову в плечи. И смотрел не на Полоцкого — на меня.

— Говори, не бойся, — сказал я. — Не укусит.

Да уж… Язык мой — враг мой. Полоцкий только едва слышно хмыкнул, но посмотрел так, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. Через пару этажей, в дворницкую к Степанычу — а лучше сразу в подвал.

Тойво, впрочем, никакой неловкости не заметил.

— Домовой сам выйти, если просить, — сказал он, чуть вытягивая каждое слово. — Но как надо просить. Они молоко любят. И конфеты еще. — Тойво задумался, наморщив лоб. — Баранку любят — вкусно. Пастилу тоже любят. Но лучше конфеты.

Я покосился на Полоцкого. Тот переводил взгляд с меня на Тойво и обратно — видимо, прикидывал, кто из нас двоих более бестолковый.

Но возражать не стал.

— Попробуем, Сергей Иванович? — Я повернулся к нему. — Пройдемся по дворам, может, узнаем чего полезного. Только сначала — в лавку за конфетами, получается.

— Сладкое домовые любят, это да… Ладно, господа, решено. — Полоцкий легонько стукнул кулаком по столешнице. — С утра же и приступим.

Глава 16

— Кис-кис-кис… Иди сюда. Иди сюда, кому говорят… Да чтоб тебя!

Котяра даже ухом не повел. Сидел на козырьке над поленницей — огромный, лоснящийся, с белым пузом — и смотрел сверху, словно какой-нибудь важный чин на просителя, вздумавшего явиться пред начальственные очи без бутылки коньяка за пазухой или в сумке.

Угощение у меня как раз имелось — впрочем, без толку. Конфета уже изрядно подтаяла, липла к пальцам, однако особый гражданин никакого интереса так и не проявил. Я шагнул вперед — и котяра лениво перебрался на подоконник, напоследок махнув хвостом.

Я со вздохом засунул конфету за щеку — не пропадать же добру.

После вчерашнего разговора все казалось яснее некуда: обойти дворы, поговорить с домовыми, расспросить — и к обеду, глядишь, уже и найдется зацепка. Дело привычное, я по сыскным делам раньше все то же самое делал, разве что без конфет и калачей. И подворотни во всей Спасской части знал неплохо — уж сколько раз ходил, и каждый двор хоть как-то да помнил.

Результат, однако, вышел… Да никакого результата не было, если честно. И сложности начались как бы не сразу после того, как мы с Тойво вышли из лавки со сдобой.

Словоохотливый домовой попался только один — кругленький, румяный, с густыми рыжеватыми усами, в широком фартуке, заляпанном сажей. Из углового дома на Гороховой, у Щербакова переулка. Он оказался полной противоположностью Степаныча: суетился, хватал угощение обеими руками и как бы не полчаса рассказывал про свои владения, попутно слопав с десяток леденцов и целый калач.

Я слушал. Правда, без особой пользы — никто из жильцов по описанию на волколака не походил. Люди там, по словам домового, обитали самые разные, однако все чинные, воспитанные и порядочные. Бывало, конечно, и выпивали лишнего, и прокисшие щи выливали из окон прямо во двор, однако никакими темными делами по ночам не промышляли.

А если уж и ходили на четвереньках — то исключительно оттого, что на двух ногах после визита в трактир за углом уже не держались.

Я тогда еще подумал, что если все домовые окажутся такими же болтунами, то в каждой подворотне придется торчать как бы не по часу. Но опасения были излишними — стоило забраться от Садовой поближе к Фонтанке, они будто нарочно попрятались.

Где-то мы с Тойво вообще никого не нашли — только тихий двор, пустую дворницкую, и ни единой живой души. Где-то на чердаке шипели и ругались, где-то хлопали двери, и сквозняк швырял в лицо опилки вперемежку с золой. Пару раз я видел, как из глубины остывшей печки смотрят два зеленых глаза — пристальные и немигающие, как у кошки — однако вылезать домовые даже за угощением почему-то не желали.

Один раз даже горшком с крыши кинули — я еле успел отпрыгнуть.

А теперь еще вот этот котяра. Здоровенный, будто целый день только и делает, что жрет. Сразу видно — хозяин здесь, а не обрезки клянчит.

— Не так, ваше благородие. Покажу.

Тойво отодвинул меня плечом — осторожно, как ребенка — и шагнул к поленнице. Без угощения, без ничего, просто подошел и сказал что-то негромко. Не по-русски, не на чухонском даже — слова перекатывались, как камешки по дну ручья. Котяра замер. Потом спрыгнул с подоконника обратно вниз, ткнулся мордой в огромную ладонь — и полез на руки, мурлыча так, что стекла в окнах затряслись. Терся, топтался лапами по армяку, жмурился. А Тойво стоял и гладил его с таким видом, будто забыл обо всем на свете.

Лошади, теперь еще это… Точно колдун.

— Ловко ты, — усмехнулся я. — Ладно, давай теперь спросим у нашего товарища, не видел ли он кого.

— Не говорить. — Тойво покачал головой. — Кот.

— То есть?.. Погоди-ка!

— Кот. — Огромные пальцы, похожие на сосновые сучья, осторожно поскребли между ушами. — Не домовой, ваше благородие.

Котяра посмотрел на меня — так презрительно и нагло, что я почти увидел на мохнатой морде ехидную улыбку. Вывернулся, спрыгнул с рук Тойво обратно на поленницу, потом в форточку — и был таков.

— Тьфу ты! — Я сплюнул себе под ноги. — Ну и на кой-черт мы его тут караулили?

— Я не знать. Ваше благородие