Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

и с гадливостью, но с большим интересом. Когда начался его допрос, он был бледен и взволнован до того, что весь как-то дергался; в показаниях своих он старался смягчить свои разоблачения, скользить по ним, но Крыленко, играя с ним, как кошка с мышью, все время упирал на письменные доносы Виноградского, адресованные судебному следствию; один из них начинался словами: «Обдумав, чем я могу еще быть полезным советской власти…» Виноградский после особо настойчивого требования обвинителя подтверждал эти доносы упавшим голосом.

Кончил Крыленко допрос Виноградского такой формулировкой его доноса: «Одним словом, Вы, такой человек — паж, гвардеец, деятель царского правительства, участник разных контрреволюционных организаций, а ныне, посидев в тюрьме, переменили все свои убеждения и стали добросовестным сторонником большевистской власти. — Да?». И Виноградский, весь бледный, прошептал: «Да!».

Когда допрос перешел к защите, она его не пожалела и, всячески выставляя его подлую роль, так увлеклась, что, казалось, даже вредила общему делу своих подзащитных. Котляревский показывал очень туманно, упирал на необходимость для сохранения культуры всем отныне работать с большевиками; касаясь самого обвинения в участии в контрреволюционной организации, он пытался доказать, что никаких действий и выступлений среди обвиняемых не было, а были лишь факультативные разговоры, как лучше конструировать власть. Леонтьев показывал благородно, не выдавая никого ни одной минуты, не преклоняясь перед большевиками и не отрицая того, что хотя и губило его в глазах трибунала, но было правда. На вопрос, сочувствует ли он большевикам, он смело ответил: «Этому препятствует моя христианская совесть». Член суда Галкин, по-видимому, особенный тупица, пытался выяснить «религиозную плоскость или платформу» Леонтьева, но чувствовалось, что они говорят на слишком разных языках, чтобы понять друг друга. Допрос следующего — Щепкина — [я] не слыхал, заторопился на поезд, решив сам привезти Лизу в Москву.

На следующий день, 6-го августа, когда после всенощной у о. Алексия [я] вновь очутился в зале суда, дети, увидав меня, знаками показали, что допрос Сережи уже состоялся, почему опишу его лишь понаслышке. Говорил он совершенно хладнокровно, слегка подбоченясь, как бывало у себя дома; на вопрос о происхождении отвечал: «Княжеского рода и рожден дворянином». На все вопросы Крыленки отвечал прямо и просто. Тот хотел его доконать и огорошить, предъявив отобранные при обыске тетради с ругательными и смелыми словечками на текущий момент: «Собачьи депутаты, рабочие свои фабрики сами разорили» [С. Д. Р. С. Ф. С. Р.] и т. п. и большой портфель с материалами о крестьянских восстаниях. Насчет тетрадей Сережа объяснял, что он собирал эти шутки-памфлеты так же, как и коллекции лубочных картин, которые при обыске были взяты и бесследно пропали. На ехидный вопрос обвинителя: «И Вы профессор!» Сережа гордо ответил: «Да, я ученый!». О портфеле ему и не пришлось отвечать — сорвался с места Мельгунов и заявил, что это его бумаги, которые он навязывал Трубецкому, чтобы последний их разработал как исторический материал, от чего последний упорно отказывался. Между прочим на какое-то возражение Крыленко, основанное на показании Виноградского, Сережа с презрением заявил: «Я думаю, что ни Вы, ни я не будем верить и основываться на показаниях предателя-доносчика». Виноградскому досталось и от Мельгунова, назвавшего его провокатором, за что даже был остановлен Ксенофонтовым, председателем трибунала. Щепкин в своем показании, говоря о Виноградском, сказал, что последний сообщил свои вымышленные доносы из какого-то политического центра, и из национального центра, и из каких-то военных организаций, и неизвестно еще откуда, как вдруг раздалось с места громкое восклицание графини Толстой: «И из камер заключенных». Виноградский весь побледнел и съежился.

Во время перерыва дети рассказали мне подробности допроса и остальных, бывшего в мое отсутствие, и из них выделились показания князя Урусова, Муравьева и Фельдштейна. Первый своей двуличностью, чтобы не сказать более резкое слово, а второй какой-то напускной наивностью. Этой наивностью он всех подкупил, главное, сопоставляя его полное одиночество — его никто не посещал и никто ему передач не устраивал, — сознаюсь, что я лично так и не раскусил этого человека и особой симпатии к нему не восчувствовал. Фельдштейн показывал, говорят, с таким волнением, что чувствовалось его личное страдание оттого, что он на свободе и в лучшем и более безопасном положении остальных. Показание Урусова, говорили, было собственно непередаваемое — ç’est le ton qui fait la chancon — и потом никто, как он, не умел использовать. Это был тот самый кн[язь] С. Д. Урусов, о котором я писал как о выдающемся председателе Калужской губернской земской управы. На вопрос защитников, домогавшихся выставить в прошлой деятельности Урусова угодные и симпатичные трибуналу стороны: подвергался ли он преследованиям при царском режиме, он заявил, что дважды сидел в тюрьме, добавив, «то есть больше и дольше, чем при нынешней власти». На вопрос: «Не Вам ли принадлежит известное прозвище великого князя Николая Николаевича “фельдфебель” и не употребили ли Вы это выражение в Государственной Думе, громя и осуждая неистовство Трепова?» он с ужимкою ответил: «Каюсь» и тут же дополнил, что в министерстве считали его губернатором-специалистом по предупреждению еврейских беспорядков, почему Плеве его недолюбливал.

Все эти рассказы так меня восстановили против него и возмутили, что я решился при первой возможности lui dire son fait. Случай представился на следующий день. Он во время одного из перерывов подошел ко мне с соболезнованием, говоря, что судьба Сергея Трубецкого очень его пугает, что можно даже опасаться для него смертного приговора, но что это не должно страшить родных, ибо расстрел, во всяком случае, заменен. Я, прямо смотря ему в глаза, резко ответил, что как ни грустно думать о таком повороте судьбы моей и племянника, мы все, его близкие, имеем то утешение, что его, Сергея Трубецкого, все уважают и преклоняются перед ним, как перед настоящим благородным человеком, не меняющим своих убеждений и окраску при каждом новом режиме соответственно своей выгоде и круто повернулся к нему спиной. Он понял и более не пытался со мной заговаривать.

Фельдштейн, в противовес Урусову, до того горячо подчеркивал свое единомыслие с теми из обвиняемых, которые под стражей, что Крыленко заявил трибуналу: «После слов гражданина Фельдштейна его место на скамье содержащихся под стражей», на что последний рапостировал: «Я этого только и домогался». Тоже очень благородно показывал и Щепкин, отказавшись называть по имени кого бы то ни было с кем он был в сношениях. Крыленко настаивал: «С кем Вы вели деловые сношения — назовите персонально (любимое словечко обвинителя), [но] он отвечал упорно: «Не скажу». Тогда Крыленко добавил: «То есть Вы не знаете, не помните имена хотя бы!», на что