Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

Крыленко говорил гладко, с подъемом, но и с митинговыми приемами, обращаясь более к публике, чем к трибуналу. Положение обвинителя, не будь этот суд революционный, предвзятый, было бы очень трудно, так как один лишь свидетель Троцкий, и это свидетель добровольный, à décharge. [Доно]сители Виноградский и Котляревский сами сидели на скамье подсудимых, что как бы указывало, что власть им веры не дает. Крыленко с точки зрения партии ставил себе целью установить то положение, что сношение с зарубежными силами, враждебными большевикам, сообщение им сведений и выработка, хотя бы факультативно, мер и пожеланий на случай падения настоящей власти — государственное преступление. Чтобы спасти все обвинение, он очень смело отказался от многого, а именно от всех деяний подсудимых в 1918-м году, считая за контрреволюционное преступление лишь их деятельность в 1919-м, ибо, как он говорил, в 1918 году нынешняя власть лишь конструировалась и потому он считает допустимым, что мыслящие бывшие правящие круги и все политически настроенные люди могли в это переходное время смотреть на большевиков как на преходящий случай, а потому разрабатывать и готовиться к новой, иной форме власти. Зато с 1919-го года он констатировал такие тяжкие преступления и, главное, основание Тактического центра, то есть объединяющую организацию, смыслом которой было только объединить непримиримые по своим взглядам политические партии на одном лозунге — ненависть и борьба против большевиков. «Такое объединение, — спросил он, обращаясь к публике почти шепотом, — это не контрреволюционное действие?» К такому ораторскому приему, то есть к возгласу в пространство, лицом к публике, почти шепотом после грозного изложения самих деяний, он прибегал часто, с большим эффектом. Вторым пунктом обвинения, тоже очень тяжким, было будто бы сношение Тактического центра как с московскими военными организациями, так и с зарубежными силами, то есть с Колчаком и Деникиным. Надо признать, что говорил он талантливо; правда, что основывался лишь на доносах Виноградского и разоблачениях Котляревского, другого материала у него не было, но и им он пользовался умело. Установив все пункты обвинения, он перешел к оценке деятельности каждого обвиняемого и, понятно, всей тяжестью обрушился на главную четверку (Сергея Трубецкого, Леонтьева, Щепкина и Мельгунова): отказался он от обвинения лишь одного Урусова. Такое исключение было, вероятно, особенно неприятно beau-frère’у последнего, бедному Алексею Лопухину, на которого и так в обществе бывших людей смотрели косо за его если не близость, то, во всяком случае, благополучие при нынешней власти, несмотря на его прежнюю деятельность директора Департамента полиции, особенно ненавистной настоящему режиму. Всех остальных обвиняемых Крыленко так или иначе громил, особенно страстно обвинял он всех подсудимых-социалистов разных оттенков: революционеров, народных и меньшевиков. И это понятно, ибо они и были с большевиками, поганым семенем, почему их внутренние раздоры, тем более для каждого из них <…>. Досталось от него и профессору Кольцову и графине Толстой за предоставление своих помещений под заседания этой организации, и возражение графини Александры Львовны, что ее участие ограничивалось лишь тем, что она ставила самовар и поила собравшихся чаем, было поднято Крыленко на смех. Особенно едко и с презрением он отнесся к Виноградскому и Котляревскому, сказав, что такие личности своей неустойчивостью не представляют никакой ценности ни для большевиков, ни для Врангеля, а потому полное изъятие их из обращения никому не принесет вреда.

Последнее он говорил уже в той части речи, где он указывал справедливую степень наказания для каждого, и я этого лично не слыхал, уйдя из суда ко всенощной к отцу Алексию. Когда я вернулся, я застал Лизу сидящей на подъезде, так как ее не пустили без билета, и уговорив ее идти потихоньку домой, сам вошел в залу. Говорил защитник Лидов, зала была переполнена, почему мне удалось приютиться на самом верху и слышал я плохо. Но убежденный, что речь Крыленко была яростным требованием смертной казни, Лидов, казалось мне, как бы вымаливает у трибунала жизнь обвиняемых. Говорил он как старик, умудренный опытом, с какой-то ноткой жалостливости к самому трибуналу. Вспомнил он, как во все времена ему приходилось сталкиваться с несчастными, коим грозила смерть. Напомнил он членам трибунала, сколько из их братьев-единомышленников он спас от петли, не останавливался он и тогда над мыслью симпатичного ему по взглядам подзащитного, видел он в нем лишь несчастного и для спасения его обивал все пороги тогда власть имущих; но колесо Фортуны повернулось — спасенные им от петли судят тех, к коим тогда Лидов обращался за спасением первых.

Один из членов суда, Галкин, увлекшись, как будто поддакивал Лидову, качал в такт его речи головою и даже, говорят, довольно громко сказал «помню». В публике сейчас же распространился слух, что Лидов этого самого Галкина спас от петли. Общее впечатление от речи Лидова было то, что он разбудил в членах трибунала чувства человечные и, казалось, атмосфера была уже не так сгущена.

Когда я после этой речи вышел на минутку в фойе, Варвара Петровна меня встретила с радостным восклицанием: «Как счастливо все складывается!» Не понимая, к чему это клонится, я спросил разъяснения и тут впервые узнал, что в мое отсутствие Крыленко кончил свою обвинительную речь, указывая, что необходимо ему покарать и тех, кои скрылись за пределы Советской России и так как для них расстрел был бы лишь факультативом, следует лучше признать их врагами Отечества с воспрещением когда бы то ни было возвращаться в Россию и в случае нарушения ими сего запрещения разрешить каждому гражданину республики безответственно застрелить такого ослушника; затем, жестом указав на четверку, сидящую на первой скамейке, Крыленко добавил: «Я не буду возражать, если по справедливости Вы к ним примените ту же меру вместо расстрела». Услыхав такие подробности от Варвары Петровны, мне как-то даже не поверилось такому повороту в настроении зверя Крыленко, что могло быть объяснено лишь как чудо благодаря усиленным молитвам многих в эти дни за церковными службами.

Чтобы проверить эти сведения, я подошел к Гольдовскому (отчиму Фельдштейна), старинному моему знакомому — он как раз выходил со своей женой; я знал, что она особенная почитательница Сережи, даже подчеркивала, что не будучи монархисткой она стала бы верноподданно убежденной, если бы на Руси государем был бы Сергей I. Гольдовский вполне подтвердил мне сведения Волковой, и я тогда, не помня себя, понесся догонять Лизу и застал ее уже у дома. Можно себе вообразить, какие надежды появились. Когда вернулись дети, они весь вечер подробно рассказывали свои впечатления, причем не без смеха вспоминали разные