Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

– Когда же вы вызовете полицию?

– Сейчас всего-то полдесятого утра, – сказал хозяин. – Вызовем. Посиди. Будешь чай?

Они разговаривали в его кабинете: Серёжа, съёжившись в пижаме, стоял у приоткрытой двери, а хозяин глядел на него с огромного кресла. Пели птицы, в стёкла било воскресное солнце – словно и не было хмурой октябрьской ночи, после которой Серёжа едва стоял на ногах. Он помнил, что не спал, а только несколько часов куда-то падал.

– С чего ты озаботился домашкой ни свет ни заря? – спросил хозяин и щёлкнул кнопкой на чайнике. – Садись куда-нибудь. Твою бабушку помянем.

Серёжа прошёл вперёд и присел на край согретого лучом дивана. Положил ногу на ногу, запахнул кофту. Он шёл сюда готовый на многое, но стоило ему пересечь порог и сказать несколько слов, как вся его решительность пропала, споткнувшись о спокойные глаза хозяина. Теперь, пока ждали кипяток, он совсем не мог поднять головы. Хозяин крутил ручку и с любопытством на него посматривал.

– Грустишь из-за неё?

Серёжа сказал: да.

– Она оставила тебе какие-то деньги?

Он неопределённо кивнул и добавил, что заплатит за следующий месяц.

– Да нет, я всё понимаю. Я не с этой целью спрашивал. А много денег?

Много. Когда он приехал в Дымск прощаться с бабушкой, тётя Рита – бабина младшая сестра – показала ему завещательное распоряжение по вкладу. Всё тебе, но сколько документов нужно, сказала она и улыбнулась одними губами; застывшие глаза за ними не последовали. Осталась машина, осталась большая квартира. На вступление в наследство по закону давалось полгода, и ожидание бюрократической каши, о которой Серёже то и дело напоминали родственники, топтало и давило его, словно он был мягкий, подгнивший плод. Теперь к этому прибавился стол, который он не крал и никуда не бросал.

Хозяин стал разливать чай. Серёжа смотрел на его мягкие тёмные волосы, сомкнутые в улыбке губы, наблюдал за движениями его небольшого, но подвижного и крепкого тела, и нежность к человеку, который не был к нему равнодушен, почти заставила его забыть о том, как плохо ему было прошлой ночью. Он даже обернулся к окну и подставил солнцу лицо. Мелькнула мысль о последней попытке, и Серёжа спросил, нельзя ли хотя бы просмотреть записи с камер.

– Да, это разумно. – Хозяин постучал ложкой по столу. – Давай сначала чай попьём, а потом я провожу тебя к Антону в закуток. Ты знаешь, где он живёт?

Каморка охранника была спрятана за перегородкой в холле.

– Сахар?

Хозяин пододвинул Серёже табуретку, которая должна была служить ему столом, и сел обратно в своё кресло. Чай пили молча. Благодарный за участие и память о бабушке, Серёжа захотел понравиться хозяину, чтобы показать, что он достоин его внимания. В таких случаях он выбирал ничего не говорить и неспешно двигаться, показывая себя невозмутимым и цельным, но у него редко выходило: притворная медлительность дёргала его ещё сильнее. И сейчас в своём молчании он проигрывал хозяину, который, с самым довольным видом держа в одной руке чашку, а в другой – горящий телефон, даже не знал, что с ним кто-то ведёт игру. Когда он отвлёкся и протянул Серёже конфету, тот, обрадовавшись, наклонился за ней слишком неловко и не успел её взять, отчего конфета упала на пол, и, бросившись за ней, Серёжа задел локтем чашку на табуретке и чуть не пролил чай. Он прошептал: «Извините».

– Кабинет мне разнёс, – с улыбкой ответил хозяин.

Десять минут спустя Серёжа схватился за ручку двери и с вопросом оглянулся на него.

– Я сейчас к вам подойду, – сказал хозяин и взял со стола какие-то бумаги. – Скажи Антону, за какое число надо посмотреть.

Серёжа вышел. Встав посреди коридора, он с тёплым чувством размял руки и подумал, что путаница со столом скоро придёт к своему завершению, что без страдания невозможна и радость, но вспомнил, как тот всю ночь тянул к нему деревянные ноги, и скорее зашагал к охраннику. Постучал. Из-за перегородки не доносилось ни звука. Никто не ворочался, не слушал футбольный матч. Антон был широкоплечим улыбчивым парнем, который обожал прикрикивать на машины, забредавшие во двор с Невского, и поэтому гораздо больше времени проводил на улице, чем в своей комнате с мониторами. Но Серёжа постучал ещё раз и подождал. Посмотрел в сторону кабинета хозяина: там разговаривали по телефону. Вздох – и Серёжа, не понимая себя, проник за открытую дверцу и остановился перед тремя большими экранами. В мире, который они показывали Антону, всё было тихо и серо. Машина, машина и половина соседнего дома. Часть присмиревшего на долгожданном солнце переулка, ворота во весь их железный рост.

Серёжа подумал: чувствует ли Антон себя богом? Богом с ограниченным обзором и ограниченной ответственностью. Его мысль блуждала по тёмной каморке, он чувствовал запах кожи и сырой стены. Видел ли Антон, как вчера на Серёжу напали его новые друзья-предприниматели? Он наклонился к мониторам и увидел, что злополучное место у арки выходило за пределы контроля камер.

Серёжа вышел обратно в коридор и постучал в дверь кабинета хозяина. Повысил голос и сказал, что Антона нет на месте. Наверное, можно посмотреть записи и без него, сказал Серёжа. Говорили ли вы ему о моём столе, спросил он и нажал на ручку, чтобы войти, но кабинет оказался закрыт. Серёжа надавил на неё ещё раз, но дверь снова не поддалась. Он посмотрел в середину мутного стекла на ней и увидел в отражении себя, а потом ничего. Прижался к нему ухом. Пустота, которую он ощутил, напомнила ему одно прежнее, гораздо более острое чувство, что застало его месяц назад, двадцать второго сентября, утром, в аудитории сто девяносто, за кокетливой беседой с кем-то из группы английских филологов, воплотившись на экране телефона в сообщении: «Серёжа, это баба Рита. Бабушка умерла».

Он вернулся в каморку Антона и сел на его кресло. Он представил, как вернётся в свою комнату и увидит свою половину стола. Это преступление происходило прямо в одном из номеров прямо с одним из постояльцев, а у Антона не было нужной камеры и на сей раз. Он думал об этом и сидел не двигаясь, пока в компьютере что-то не щёлкнуло. Тогда Серёжа обратил взгляд на мониторы и увидел, что вдоль машин, огородивших западную сторону гостиницы, идёт женщина в большой широкополой шляпе. Она ступала медленно и широко, и что-то в ней сразу завладело его вниманием, и он ждал, что она поднимет голову и заметит его тоже. Ему показалось, что она могла бы так сделать, но женщина пошла дальше и скрылась из вида камеры-бога. К удивлению мальчика, приготовившегося наблюдать за ней по следующей безмолвной картинке, она не прошла там, где ей дальше полагалось пройти. Впрочем, подумал он, она могла куда-нибудь свернуть.

4

Бабушка сказала, что она ни в семнадцать, ни в шестьдесят лет не решилась бы на то, что Серёжа с безмятежной улыбкой назвал «срезать путь». Они стояли и смотрели на покосившийся сетчатый забор. Пара его секций со временем обмякли настолько, что уже клонились к земле. Пользы они больше не приносили: чтобы пересечь границу между садом и необъятной холмистой равниной, выходившей далеко за пределы Дымска, нужно было всего лишь наступить на беспомощную сетку ногой и придавить её к траве, а затем пройти по ней на другую сторону.

Но бабушка поставила сумку с полотенцами, вытерла лоб и сказала, что забор отбросит её назад, как только она на него встанет. Серёжа напомнил ей, что если его веса хватало на спокойную переправу, то бабушке переживать не о чем, за что едва не получил по голове платком и был вынужден, смеясь, отпрыгнуть от неё. Целых десять улиц разделяли их от благовидной, укрывшейся в берёзах калитки в заборе, и бабушка наотрез отказалась к ней идти, но и Серёжин вариант ей не понравился. Наконец он не выдержал, сказал: «Бабуль, это метр», наступил на забор, наклонился и подмял его расставленными ногами. С победным видом обернулся к ней и протянул смуглую руку.

Они шли по полю к реке. Вокруг было бесконечное, иссохшее и ласковое золото. Палило солнце, бабушка то и дело останавливалась попить воды и оглядеться. Когда вблизи зашумела река, Серёжа выхватил сумку у неё из рук и с криком