Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

мыслей и чувств, которые народная душа поручала выразить именно ему. И оттого смерть лучших поэтов оставляет такое острое чувство сиротства и недоговоренности, словно и нас лишили речи и каких-то важнейших слов мы уже не скажем вовеки.

Мария Семеновна переживала эту утрату, может быть, острее других, потому что она давно любит и знает поэзию, как немногие из нынешних прозаиков, и пользуется всяким случаем ввести в текст хоть строфу, если уж нельзя процитировать стихотворение целиком. И дело не в знании и не в щегольстве этим знанием, а во влечении к чуду выражения к тайне кратчайшего сопряжения слова и чувства. Ее книги сквозят стихами, и каждое из них — драгоценный камень в простой и оттого особенно подчеркивающей глубину камня оправе. Целомудрие удерживает ее от передачи особенно горьких или «не по чину» тонких переживаний, и тогда она спокойно ставит стихотворение, не разбирая великих и малых, а ценя только уместную близость строфы в том или ином контексте.

Это было так естественно в воспоминаниях о Рубцове, но это точно и, положим, в «Тете Тасе» — прекрасном памятнике чистой душе, истратившей себя на чужие радости и чужое счастье, как и многие терпеливицы и труженицы ее прозы, как мать Марии Семеновны, да и сама она. Когда при страшной ее занятости книги-то писать? А вот у матери своей, такой близкой нам по «Отцу» и научилась — встанет пораньше да ляжет попозже и, глядишь, день-то и растянет: и на кухню хватит, и на внуков, и на архив Виктора Петровича и его рукописи, и на свое слово. Особенно когда в нем нужда, когда благодарная память просит. Так Тетя Тася уже приходила в повести «Отец», и мы успели полюбить ее там, а потом, особенно после повести Астафьева «Веселый солдат», запросилась в книгу снова и пришла со всем грузом последних лет, которые еще не брезжили там, в первой книге, но все такая же светлая и словно сплошным летом проживавшая, поперек всех бед. И наконец отошла под светлый плач Марии Семеновны, нашедшей для своей печали чистое слово вологодского поэта А. Дружининского:

Умерла моя милая бабушка скоро,

Не успела последний доткать половик.

Что дала она миру? Нелегко мне ответить…

Я губами к платку ее молча приник.

Умерла моя бабушка. Нету на свете.

Не успела последний доткать половик…

Но, кажется, больше всего стихов в последней, самой горькой и трудной книге Марии Семеновны — «Знаки жизни», которая, если бы не спасительная сила русской поэзии, может быть, и не была бы договорена до конца — столько сошлось в ней страшной исповедности, столько страдания, столько незаживающей боли. В ней, как в старом, много видавшем зеркале, кажется, отразились и все предшествующие книги, и все прежние герои, так что временами мы невольно оглядывались: Господи, мы это знаем, не сразу умея вспомнить, откуда, не умея вызвать необходимую цитату из прежних лет.

Но как все посуровело и потемнело! Жизнь до срока утаивает связи событий, и человек живет «вперед», не слишком оглядываясь, и тем одолевает труд жизни. Но преклонные лета, кажется, для того и даются человеку, чтобы он мог однажды со страшной яркостью увидеть неумолимую стройность цепи своей «случайной» жизни и хорошо если не с опозданием понять Господний урок сокрытый в этой цепи. Начатая последним счастливым предвоенным вальсом все в том же Чусовом (вечная горькая и счастливая ее судьба), книга медленно наливается тьмой, по мере того как тянется, затягивается узел судьбы, как пересекает ее жизнь смерть дочери, родителей, братьев, сестер, второй дочери. Иногда думаешь, зачем эта подробность, это переглядывание самых малых событий, которые мы уже помним и по повестям Виктора Петровича «Так хочется жить» и «Веселый солдат»? Зачем это подробное описание всего вплоть до того, что шила за жизнь в тех или иных драматических обстоятельствах, это перечисление оборок и вытачек пока не поймешь, что подробность — это защита, это тайная молитва, это отведение глаз судьбы, чтобы не поглядеть в самую глубь, не услышать невыносимое «Поднимите мне веки». Это подробность, равная молчаливым слезам. Ну и не одно это, конечно.

И здесь много смешного — чувство юмора всегда хранило ее и она всегда держала его наготове. И здесь есть молодые мгновения счастья и редкие часы покоя, но чаще, настойчивее, неотступней это «знаки жизни», скрученной в ожидании со стиснутым сердцем — в родной семье, в чужой — настоящей русской жизни, в которой воздаяние за вольные и невольные свои и чужие ошибки следует скоро, потому что христианское сознание входит в нас с молоком матери равно в «партейных» и «простых» и не пускает нас пажить «без оглядки».

К тому же это была жизнь не просто двух русских людей в тяжкой бедности послевоенных лет завязывающаяся так тяжело, что потом не выровняешь и достатком. Это была жизнь русских художников, которые знали значение каждого слова и лучше других знали грозную силу и требовательность этого слова. Здесь почти ничего не говорится о книгах ни своих, ни Виктора Петровича, но зато отлично передано, из какого «материала» они строятся из какого горя растут и какую жизнь преображают.

И при этом — тоже горькая тайна книги — ты понимаешь, что она писана не одной волей писательницы, а словно в ответ на просьбу самой жизни: для чего она была так трудна, как впрочем, пишутся и все настоящие книги. В самой-то жизни, в самое мгновение беды человеку «не до того» — он бьется защищаясь и превозмогая горе, ища выхода из нужды, а в воспоминаниях горе входит в общий порядок вещей, обретает сюжет, переодевается в слово и, пока переодевается, не то что светлеет, а делается переносимым.

Само слово таящейся в нем всеобщностью, «плотью» времени, своей долгой исторической отстоявшейся жизнью как будто спешит разделить «частное» на всех и скоро как будто совсем личная исповедная книга начинает выполнять для читателя вовсе вроде не предполагаемую писателем спасительную роль, потому что она прибавляет человеческому слову милосердной полноты, новой живой глубины. И опять понимаешь, что слово прирастает не игрой, как бы эффектно ни оборачивали его крепкие молодцы модернисты, а только настоящим счастьем и настоящим страданием.

Так это было с золотыми светлыми молодыми книгами Виктора Петровича, так было с его омраченными, порой мстительно сгущающими зло жизни, стягивающими это зло в жестокий, не дающий человеку увернуться фокус — «Печальным детективом», «Людочкой», «Веселым солдатом». Так это и