Кричать в симфонии - Келси Клейтон

— Это Паоло. Роман нашел его в кустах у входной двери, глотка перерезана от уха до уха.

Я мычу.

— Ну, это объясняет, как Саксон удалось так легко уйти.

Моя кровь закипает. Виола не только попыталась убить Саксон, но и прикончила одного из моих людей. Я всегда знал, что она психопатка, но никогда не думал, что она опустится так низко. Как бы я ни уважал Раффа, он не смог научить их тому смыслу семьи, о котором так много проповедует.

Я пришел к выводу, что ничто не может меня успокоить. В моей жизни было много моментов, когда мое терпение испытывали на прочность, поэтому я знаю, что у меня его нет, но это хуже всего, что я мог себе представить. Ожидание мучительно, и единственное, что приносит облегчение — это понимание, что если бы она была мертва, мне бы уже сообщили.

Спустя секунду после того, как эта мысль проносится у меня в голове, дверь открывается, и я молча проклинаю себя за то, что, возможно, накликал худшее, что могло случиться со мной во взрослой жизни. Черт, потерять ее может быть худшим, что случалось со мной за всю жизнь.

Я мысленно готовлюсь к фразам, которые все знают, но никто не хочет слышать.

Мы сделали все, что могли.

Повреждения были слишком обширными.

Несмотря на наши усилия, мы не смогли спасти ее.

— Саксон Форбс? — зовет он. Я встаю со стула, и он направляется ко мне. — Вы родственник?

— Я ее муж, — отвечаю я, не сбавляя темпа.

Бени тихо усмехается рядом со мной, но делает вид, что это из-за чего-то в телефоне. Я не обращаю на него внимания, слишком сосредоточив все силы на том, чтобы не сорваться на этом враче. Он слишком долго собирается рассказать мне, как там Саксон, и если он скоро не заговорит, неизвестно, что я сделаю.

— Ваша жена получила два огнестрельных ранения в живот. Из-за травм она потеряла много крови, — объясняет он. — Во время операции нам пришлось заменить почти половину ее кровеносной системы, и из-за этого, хотя нам удалось остановить кровотечение, теперь придется ждать и смотреть, когда и очнется ли она вообще.

Капля облегчения пробегает по мне — она еще не мертва, но новости врача далеко не хорошие. Я выдыхаю и опускаю голову, кивая, переваривая все это, когда он снова говорит.

— И, к сожалению, из-за расположения ранений нам не удалось спасти ребенка.

Мы с Бени оба резко поднимаем головы, и у меня пересыхает во рту.

— Ребенка? Какого ребенка?

Он хмурит брови.

— Ваша жена была на ранних сроках беременности. — В самое неподходящее время его пейджер пищит, и он смотрит на него. — Мне очень жаль. Мне нужно к другому пациенту, но вас проводят, когда вашу жену устроят в реанимации.

Он уходит, совершенно не подозревая о той душевной буре, которую только что устроил. Я медленно сажусь, чувствуя взгляд Бени на себе все это время. Миллион мыслей проносится у меня в голове, не последняя из которых — мне восемнадцать лет, и я только что оправился после вазэктомии, когда врач вошел и сказал, что операция прошла успешно и в моей сперме нет следов сперматозоидов.

— Я хочу, чтобы ты просмотрел все записи с камер за последний месяц, — приказываю я Бени. — Если она спала с кем-то еще, я хочу знать, с кем.

Он делает глубокий вдох и поворачивается к телефону.

— Босс, при всем уважении, это не похоже на Саксон. К тому же, если посчитать, сроки сходятся.

Возможно, он прав. Это не похоже на Саксон. И последние несколько недель мы провели, сплетясь друг с другом, не зная, где кончается один и начинается другой. Но факт остается фактом: она мне не сказала, и этого достаточно, чтобы я подвергал сомнению все.

— Просто сделай это для меня.

— Да, сэр.

Проходит еще целый час, прежде чем кто-то приходит показать мне, где Саксон. Я следую за медсестрой по коридору и в лифт. Между нами повисает напряженное молчание, будто она знает, что лучше не спрашивать, как у меня прошел день. Когда двери наконец открываются, она ведет меня через двойные двери в реанимацию.

Свистящий звук аппаратов ИВЛ доносится почти из каждой палаты, мимо которой мы проходим. Стеклянные двери позволяют медсестрам наблюдать за мониторами всех пациентов из коридора, а плачущие родственники — на каждом шагу. Я представлял Саксон в миллионе разных мест, в основном голой, но здесь — точно нет.

Завернув за угол, медсестра останавливается у палаты и тепло улыбается мне, прежде чем жестом пригласить войти. Каждый мой шаг тяжелее предыдущего. Входить в ее палату — сущий ад, и, несмотря на весь хаос и боль, что я пережил за свои тридцать четыре года, ничто не могло подготовить меня к тому, чтобы увидеть ее такой.

На первый взгляд она выглядит мирной, но, обойдя кровать, я понимаю, как это далеко от истины. Ее кожа бледная, лишена того розового оттенка на щеках, к которому я так привык. В волосах все еще остались следы сажи от пожара, и я могу только представить, что скрыто под больничной рубашкой. Единственное, что заверяет меня, что она жива — это писк аппарата и вздымание и опускание ее груди, когда она дышит.

Я наклоняюсь и прижимаюсь поцелуем к ее лбу. Она выглядит такой хрупкой. Будто если я надавлю слишком сильно, она разобьется. Поэтому я касаюсь легко.

— Ты должна поправиться, — шепчу я ей на ухо. — Мне нужно, чтобы ты поправилась.

Я провел больше времени, чем готов признать, гадая, где мы ошиблись. Где ошибся я. Тот факт, что она не сказала мне о ребенке, ранит глубже, чем я думал. И надежда, что она сама не знала — это одновременно и эгоистично, и самоотверженно, потому что я не знаю, как и сможет ли она оправиться от этого.

Стук в дверь заставляет меня оторвать взгляд от Саксон и увидеть доктора