Скрежет в костях Заблудья - Arden

Воздух изменился. Ушла влажность. Вернулся запах полыни — теперь он был густым, концентрированным, как эфирное масло.

Алена вышла на опушку и остановилась.

Фонарь больше был не нужен.

Небо над этим местом не было черным. Оно было темно-фиолетовым, и низкая, огромная луна заливала всё мертвенным, серебряным светом.

Перед ней лежало Заблудье.

Алена стояла на опушке, тяжело опираясь на колени. Легкие горели, выплевывая болотную сырость, но воздух здесь был другим. Сухим. Пыльным. Горьким.

Перед ней лежало Заблудье.

Она ожидала увидеть классическую заброшенную деревню: черные остовы сгоревших изб, проваленные крыши, крапиву в человеческий рост, торчащую из пустых окон. Она видела такое десятки раз, когда ездила к дальним родственникам. Смерть деревни обычно выглядит как медленное гниение.

Но это место не гнило. Оно… исчезало.

Вдоль единственной широкой улицы стояли дома. Их было около тридцати. Но только половина из них выглядела материальной. Эти дома — крепкие, темные, приземистые — стояли уверенно, вростая в землю нижними венцами.

Остальные напоминали миражи или плохую радиопомеху.

Слева от Алены стоял дом, у которого дрожали стены. Контуры крыши расплывались, как тушь на мокрой бумаге. Казалось, кто-то стирал его ластиком, но бросил работу на полпути.

Сквозь бревна соседней избы просвечивала луна. Дом был прозрачным, призрачным, серым.

Алена моргнула, думая, что это последствия стресса. Но видение не исчезло.

«Выцветшие», — подумала она. — «Как старые фотографии, с которых уходит цвет».

Тишина здесь была другой. Не давящей, как в лесу, а звонкой, пустой. Мертвой. Ни лая собак, ни стрекота кузнечиков.

Алена двинулась по улице. Ноги ступали по пыльной дороге, поднимая серые облачка.

Она старалась держаться середины, подальше от заборов.

Инстинкт психолога, привыкшего «читать» пространство, кричал: здесь нарушены законы физики. Беги. Но бежать было некуда. Позади — болото и шепчущая гать. Впереди — дом бабушки.

Свет фонаря выхватил покосившийся штакетник. За ним, у стены полупрозрачного дома, что-то шевельнулось.

Темное пятно отделилось от тени.

Алена остановилась, перехватив фонарик как дубинку. Другой рукой она нащупала в кармане складной нож. Лезвие щелкнуло, раскрываясь.

Звук щелчка прозвучал как выстрел.

Фигура у забора дернулась и повернулась.

Это была женщина. Или то, что от неё осталось.

Бесформенный ватник, просаленный и грязный, скрывал фигуру. На голове — драный пуховый платок.

Старуха.

Она сделала шаг к дороге. Движения были дергаными, неестественными, словно у марионетки, которую ведут неумелые руки.

— Свежая… — просипела она.

Голос был похож на шуршание сухих листьев.

Старуха подняла лицо.

Алена отшатнулась, едва сдержав крик.

У женщины не было глаз.

Веки были, ресницы были, но под ними — сплошная, мутная, молочно-белая пелена. Катаракта, затянувшая всё глазное яблоко, не оставив ни зрачка, ни радужки.

Слепая.

Но она смотрела.

Она поворачивала голову вслед за движением Алены, точно фиксируя её положение. Она смотрела не глазами. Она смотрела носом.

Старуха шумно, жадно втянула воздух, раздувая ноздри.

— Городская… — прошамкала она, облизнув потрескавшиеся губы. — Жирная… Полная…

Она шагнула ближе. Алена увидела её руки — скрюченные, с черными, похожими на когти ногтями.

— Стой! — крикнула Алена. — Не подходи! У меня нож!

Старуха захихикала. Звук был мерзким, булькающим, будто в горле у неё кипела вода.

— Нож… Железо не режет голод, девка. Железо не режет память.

Она протянула руку, делая хватательное движение пальцами.

— Дай… Дай крошку. Не жадничай. Ты полная, у тебя много. Дай детство. Или первую любовь. Или обиду… Обида вкусная, острая…

Алена попятилась.

— О чем вы говорите?

— Память! — взвизгнула старуха, вдруг став агрессивной. — Плату давай! За проход! За воздух! Здесь бесплатно только забытые живут!

Она рванулась вперед с неожиданной прытью.

Алена отскочила, взмахнув ножом. Лезвие рассекло воздух в сантиметре от грязного ватника.

Старуха зашипела и отпрянула, прикрыв лицо руками.

— Злая… Жадная… — заскулила она, сворачиваясь в комок у забора. — Ну и иди. Иди к Вере. Вера богатая, Вера накормит… Или сожрет.

Она отвернулась, мгновенно потеряв к Алене интерес, и начала скрести ногтями по трухлявому дереву забора, что-то бормоча себе под нос.

Алена стояла, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

«Память. Плату давай».

Смысл слов доходил медленно, продираясь сквозь страх. Они здесь едят воспоминания?

Ключ в кармане вдруг потеплел. Мягко, успокаивающе.

Он звал.

Алена бросила последний взгляд на скорчившуюся фигуру и быстрым шагом пошла дальше.

В конце улицы, на небольшом возвышении, стоял Дом.

Его нельзя было спутать ни с чем.

Среди зыбких, полупрозрачных соседей, готовых раствориться в воздухе, этот сруб выглядел монументом. Темная, окаменевшая от времени лиственница. Высокое крыльцо. Резные наличники, выкрашенные когда-то в синий цвет, теперь почти черные, но целые.

Дом бабушки Веры был настоящим.

Он обладал массой. Гравитацией.

Он казался единственной точкой опоры в этом распадающемся мире.

Алена подошла к калитке.

Дерево было теплым на ощупь. Калитка открылась бесшумно — петли были смазаны.

Двор был чист. Ни бурьяна, ни мусора.

Она поднялась на крыльцо. Доски под ногами не скрипнули, не прогнулись.

Всё здесь говорило о том, что хозяин никуда не уходил. Что хозяин здесь.

Алена достала ключ.

Рука дрожала, но когда металл коснулся замочной скважины, дрожь прошла.

Ключ вошел мягко, как в масло. Будто ждал этого момента три года.

Щелчок. Громкий, сухой, уверенный.

Замок открылся.

Алена толкнула тяжелую дубовую дверь.

Она ожидала удара затхлого воздуха — запаха пыли, мышей, залежалых вещей и сырости нежилого помещения.

Она набрала в грудь воздуха, готовясь к этому.

И замерла на пороге.

В лицо ей пахнуло теплом. Живым, сухим, печным теплом.

И запахом.

Запахом яблок и сдобного теста.

Алена шагнула внутрь, не веря своим чувствам.

В сенях было темно, но из горницы лился мягкий желтый свет.

— Ба? — позвала она тихо.

Никто не ответил. Только поленья треснули в печи.

Она прошла в комнату. Рюкзак соскользнул с плеча и глухо ударился об пол, но Алена этого не заметила.

Комната была живой.

В печи, за чугунной заслонкой, гудел огонь.

На полу лежали чистые домотканые половики.

В красном углу, под иконами, теплилась лампада.

А посреди комнаты стоял стол, накрытый белой вязаной скатертью.

На столе стояли две чашки. Фарфоровые, с голубой каемкой — из того самого сервиза, который бабушка доставала только по праздникам.

Вазочка с вареньем.

И старый, закопченный чайник.

Алена медленно подошла к столу.

Она протянула руку и коснулась бока чайника.

Одернула пальцы.

Горячий.

Из носика поднималась тонкая, едва заметная струйка пара.

Алена обвела взглядом пустую комнату. Тени