Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

фортов бизоньим мясом. Как охотнику, у него был лишь один соперник во всём регионе, человек по имени Симонэ, с которым, к чести обоих, он состоял в самых близких дружеских отношениях. Он прибыл в Сент-Луис накануне, с гор, где пробыл четыре года; и теперь он просил лишь съездить и провести день с матерью, прежде чем отправляться в новую экспедицию. Ему было около тридцати; рост его был шесть футов, сложен он был очень мощно и грациозно. Прерии были его школой; он не умел ни читать, ни писать, но обладал природной утончённостью и деликатностью души, какие редко встречаются даже у женщин. Его мужественное лицо было совершенным зеркалом честности, простоты и доброты сердца; более того, он обладал острым восприятием характера и тактом, которые уберегли бы его от вопиющих ошибок в любом обществе. У Генри не было неугомонной энергии англо-американца. Он был доволен тем, чтобы принимать вещи такими, какие они есть; и его главный недостаток проистекал из избытка легкой щедрости, побуждавшей его раздавать слишком щедро, чтобы когда-либо преуспеть в мире. И всё же о нём обычно говорили: что бы он ни делал с тем, что принадлежало ему самому, собственность других всегда была в безопасности в его руках. Его храбрость была так же знаменита в горах, как и его мастерство в охоте; но характерно для него то, что в стране, где винтовка является главным арбитром между людьми, Генри очень редко бывал вовлечён в ссоры. Раз или два, правда, его тихое добродушие было неправильно понято и принято как должное, но последствия этой ошибки были настолько грозными, что никто никогда не был замечен в ее повторении. Не могло быть лучшего доказательства бесстрашия его нрава, чем общая молва, что он убил более тридцати гризли. Он был доказательством того, на что иногда способна неиспорченная природа сама по себе. Я никогда ни в городе, ни в дикой природе не встречал человека лучше, чем мой благородный и верный друг, Генри Шатийон.

Вскоре мы выбрались из лесов и кустов и очутились на широкой прерии. Время от времени нас обгонял индеец-Шауни, скачущий на своём маленьком лохматом пони рысцой; его ситцевая рубаха, его пёстрый пояс и яркий платок, повязанный вокруг его змеевидных волос, развевались на ветру. В полдень мы остановились передохнуть неподалеку от маленького ручья, кишащего лягушками и молодыми черепахами. Здесь прежде был индейский лагерь, и каркасы их конусовидных палаток всё ещё стояли, позволяя нам очень легко укрыться от солнца, просто набросив одно или два одеяла поверх них. Укрытые таким образом тенью, мы сидели на своих сёдлах, и Шоу впервые закурил свою любимую индейскую трубку; в то время как Делорье сидел на корточках над горячими углями, прикрывая одной рукой глаза, а в другой держа маленькую палочку, которой он помешивал шипящее содержимое сковороды. Лошадей отпустили пастись среди разбросанных кустов низкого топкого луга. В воздухе царила дремотная, весенняя духота, и голоса десяти тысяч молодых лягушек и насекомых, только что пробудившихся к жизни, поднимались разнообразным хором из ручья и лугов.

Едва мы уселись, как появился посетитель. Это был старый индеец Канза; человек знатного положения, если судить по его одежде. Его голова была выбрита и выкрашена красным, и из пучка волос, оставшегося на макушке, свисало несколько орлиных перьев и хвосты двух или трёх гремучих змей. Его щёки тоже были вымазаны красной краской; уши украшены зелёными стеклянными подвесками; ожерелье из когтей гризли окружало его шею, и несколько больших ниток вампума висели на его груди. Пожав нам руки с сердечным хриплым приветствием, старик, сбросив красное одеяло с плеч, сел на землю скрестив ноги. За неимением виски мы предложили ему чашку подслащённой воды, на что он воскликнул: «Хорошо!» и начал рассказывать нам, каким великим человеком он был и сколько Поуней он убил, когда вдруг появилась пёстрая толпа, бредущая через ручей к нам. Они прошли мимо быстрой чередой, мужчины, женщины и дети; некоторые были верхом, некоторые пешком, но все одинаково грязные и жалкие. Старые скво, сидящие верхом на лохматых, тощих маленьких пони, с одним или двумя узкоглазыми детьми позади, цепляющимися за их оборванные одеяла; высокие, худощавые молодые мужчины пешком, с луками и стрелами в руках; и девушки, чью природную некрасивость не могли скрыть все прелести стеклянных бус и алой ткани, составляли это шествие; хотя кое-где попадался мужчина, который, как и наш посетитель, казалось, имел некоторый статус в этом почтённом сообществе. Это были отбросы народа Канза, которые, пока их лучшие соплеменники отправились на охоту за бизонами, покинули деревню с попрошайнической экспедицией в Уэстпорт.

Когда эта оборванная орда прошла, мы поймали наших лошадей, оседлали, впрягли и возобновили наше путешествие. Перебираясь через ручей, мы увидели слева низкие крыши нескольких грубых построек, поднимающиеся из рощицы деревьев и леса; и проехав вверх по длинной аллее, среди обилия диких роз и ранних весенних цветов, мы нашли бревенчатую церковь и школьные здания, принадлежащие методистской миссии Шауни. Индейцы собирались на религиозное собрание. Несколько десятков из них, высоких мужчин в полуцивилизованной одежде, сидели на деревянных скамьях под деревьями; в то время как их лошади были привязаны к навесам и заборам. Их вождь, Паркс, человек необычайно крупный и крепкого сложения, только что прибыл из Уэстпорта, где у него есть торговое заведение. Кроме того, у него есть хорошая ферма и значительное количество рабов. Действительно, Шауни достигли большего прогресса в земледелии, чем любое другое племя на границе Миссури; и как внешне, так и по характеру составляют разительный контраст с нашими недавними знакомыми, Канза.

Несколько часов езды привели нас к берегам реки Канзас. Проехав леса, окаймлявшие её, и пробираясь сквозь глубокий песок, мы разбили лагерь недалеко от берега, у Нижней делаварской переправы. Наша палатка была впервые поставлена на лугу близ леса, и, завершив лагерные приготовления, мы начали думать об ужине. Пожилая делаварская женщина, весом около трехсот фунтов, сидела на крыльце маленького бревенчатого домика у самой воды, и очень милая девушка-метиска под её присмотром кормила большую стаю индеек, которые суетились и кудахтали у двери. Но никакие предложения денег или даже табака не могли заставить её расстаться с одним из своих любимцев; так что я взял свою винтовку, чтобы посмотреть, не найдётся ли чего в лесу или реке. Множество перепелов жалобно перекликались в лесах и на лугах; но ничего подходящего для винтовки не было видно, кроме трёх стервятников, сидящих на призрачных ветвях старого мёртвого платана, который выдвигался над рекой из плотной солнечной стены свежей листвы. Их уродливые головы были втянуты в плечи, и они, казалось, упивались мягким солнечным светом, лившимся с запада. Поскольку они не предлагали никаких гастрономических соблазнов, я воздержался от того, чтобы нарушить их наслаждение; но удовлетворился восхищением спокойной красотой заката, ибо река, стремительно кружащаяся в глубоких пурпурных тенях среди нависших лесов, представляла дикую, но умиротворяющую картину.

Когда я вернулся в лагерь, то обнаружил Шоу и старого индейца, сидящих на земле; в неторопливой беседе они передавали друг другу трубку. Старик объяснял, что он любит белых и питает особую слабость к табаку. Делорье расставлял на земле наш сервиз из жестяных кружек и тарелок; и поскольку других яств не было, он предложил нам трапезу из галет и бекона и большой горшок кофе. Обнажив ножи, мы набросились на еду, расправились с большей частью, а остатки подкинули индейцу. Тем временем наши лошади, теперь впервые спутанные, стояли среди деревьев, со связанными передними ногами, в великом отвращении и изумлении. Им, по-видимому, вовсе не по нраву пришёлся этот предварительный вкус того, что их ожидало. Мои лошади, в частности, питали моральное отвращение к прерийной жизни. Одна из них, по имени Гендрик, животное, чьими единственными достоинствами были сила и выносливость, и которое уступало