Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

по цвету, форме и размеру. Изобилие змей будет уползать из-под копыт его лошади или тихо навещать его в палатке ночью; в то время как назойливое жужжание несметного количества комаров изгонит сон с его век. Когда он, измученный жаждой после долгой скачки под палящим солнцем по какой-нибудь безбрежной прерии, наконец добирается до лужи воды и спешивается, чтобы напиться, он обнаруживает в дне своей кружки резвящуюся стайку головастиков. Добавьте к этому, что всё утро жаркое солнце бьёт в него знойным, проникающим жаром, и что, с досадной регулярностью, около четырёх часов дня поднимается гроза, и он промокает до нитки. Таковы прелести этого благословенного края, и читатель легко представит себе степень нашего удовлетворения, узнав, что целую неделю мы шли не по той тропе! Как было сделано это приятное открытие, я сейчас объясню.

Однажды, после утомительной утренней поездки, мы остановились отдохнуть в полдень на открытой прерии. Ни одного дерева не было видно; но рядом маленький журчащий ручей извивался из стороны в сторону по ложбине; то образуя лужи стоячей воды, то скользя едва заметным течением по грязи, среди чахлых кустов и больших зарослей высокой буйной травы. День был чрезвычайно жарким и душным. Лошади и мулы катались по прерии, чтобы освежиться, или паслись среди кустов в ложбине. Мы пообедали; и Делорье, затягиваясь своей трубкой, стоял на коленях на траве, отмывая наш жестяной сервиз. Шоу лежал в тени под фургоном, чтобы отдохнуть немного, прежде чем будет дана команда «собираться». Генри Шатийон, прежде чем лечь, оглядывался в поисках признаков змей, единственных живых существ, которых он боялся, и испускал различные восклицания отвращения, обнаружив несколько подозрительных нор рядом с фургоном. Я сидел, прислонившись к колесу в узкой полоске тени, делая пару пут, чтобы заменить те, которые мой непокорный конь Понтиак сломал прошлой ночью. Лагерь наших друзей, в нескольких шагах от нас, представлял ту же сцену ленивого спокойствия.

«Эй! – крикнул Генри, поднимая глаза от осмотра змеиных нор, – а вот и старый капитан!»

Капитан подошел и постоял некоторое время, созерцая нас в молчании.

«Слушай, Паркмэн, – начал он, – посмотри на Шоу там, спящего под фургоном, с дёгтем, капающим со ступицы колеса ему на плечо!»

Услышав это, Шоу поднялся, с полуоткрытыми глазами, и, потрогав указанное место, обнаружил, что его рука крепко прилипла к его красной фланелевой рубахе.

«Хорош он будет, когда попадёт к скво, а?» – заметил капитан с усмешкой.

Затем он заполз под фургон и начал рассказывать истории, запас которых был у него неиссякаем. И все же каждое мгновение он нервно поглядывал на лошадей. Наконец он вскочил в большом возбуждении. «Видите ту лошадь! Вон – та, что идёт через холм! Ей-богу, она уходит. Это ваша большая лошадь, Шоу; нет, это не она, это лошадь Джека! Джек! Джек! Эй, Джек!» Джек, вызванный таким образом, вскочил и уставился на нас бессмысленно.

«Иди и лови свою лошадь, если не хочешь потерять её!» – заревел капитан.

Джек мгновенно бросился бежать через траву, его широкие панталоны шлепали вокруг ног. Капитан тревожно следил взглядом, пока не увидел, что лошадь поймана; затем он сел, с выражением задумчивости и заботы.

«Говорю вам, что это, – сказал он, – так никогда не пойдёт. Мы однажды потеряем каждую лошадь в отряде, и тогда каково нам будет! Теперь я убеждён, что единственный способ для нас – чтобы каждый человек в лагере по очереди стоял в конном дозоре, когда мы останавливаемся. Предположим, сотня Поуней выскочит из того оврага, все вопят и размахивают своими бизоньими плащами, как они это делают? Да через две минуты ни одного копыта не останется в поле зрения». Мы напомнили капитану, что сотня Поуней, вероятно, уничтожит конный дозор, если тот попытается сопротивляться их грабежу.

«Во всяком случае, – продолжал капитан, уклоняясь от сути, – вся наша система неверна; я в этом убежден; она совершенно немилитаристская. Да ведь мы путешествуем так, растянувшись на милю по прерии, враг мог бы атаковать передовых и отрезать их, прежде чем остальные успеют подойти».

«Мы ещё не во вражеской стране, – сказал Шоу; – когда будем, мы будем путешествовать вместе».

«Тогда, – сказал капитан, – на нас могут напасть в лагере. У нас нет часовых; мы разбиваем лагерь беспорядочно; никаких мер предосторожности против внезапного нападения. Я лично убежден, что мы должны разбивать лагерь в полом квадрате, с кострами в центре; и иметь часовых, и назначать регулярный пароль на каждую ночь. Кроме того, должны быть ведеты (наблюдатели), скачущие впереди, чтобы найти место для лагеря и дать предупреждение о враге. Таковы мои убеждения. Я не хочу никому указывать. Я даю совет по мере моего разумения, вот и все; а потом пусть люди делают, как хотят».

Мы намекнули, что, возможно, было бы так же хорошо отложить такие обременительные меры предосторожности до тех пор, пока в них не возникнет реальной необходимости; но он скептически покачал головой. Чувство военной корректности капитана было жестоко оскорблено тем, что он считал нерегулярными действиями отряда; и это был не первый раз, когда он высказывался на эту тему. Но его убеждения редко приводили к каким-либо практическим результатам. В данном случае он, как обычно, удовлетворился тем, что распространялся о важности своих предложений и удивлялся, что они не принимаются. Но его план высылать ведеттов (дозорных) казался ему особенно важным; и поскольку никто другой не был склонен поддерживать его в этом вопросе, он вздумал сам поехать вперёд.

«Ну, Паркмэн, – сказал он, – поедешь со мной?»

Мы отправились вместе и проехали милю или две вперед. Капитан, за двадцать лет службы в британской армии, кое-что повидал в жизни; по крайней мере, одну обширную ее сторону он имел наилучшие возможности изучить; и, будучи от природы приятным малым, был очень занимательным спутником. Он шутил и рассказывал истории час или два; пока, оглянувшись, мы не увидели, что прерия позади нас простирается до горизонта без единого всадника или фургона в поле зрения.

«Теперь, – сказал капитан, – думаю, дозорным лучше остановиться, пока не подойдёт главная колонна».

Я был того же мнения. Прямо перед нами была густая полоса леса, через который протекал ручей. Перебравшись через него, мы обнаружили по ту сторону прекрасный ровный луг, полуокружённый деревьями; и привязав наших лошадей к кустам, мы сели на траву; в то время как используя старый пень в качестве мишени, я начал демонстрировать превосходство знаменитой винтовки фронтира над иностранным нововведением, которое носил капитан. Наконец вдалеке за деревьями послышались голоса.

«Вот они! – сказал капитан. – Пойдём посмотрим, как они переправятся через ручей».

Мы сели верхом и поехали к берегу ручья, где тропа пересекала его. Он протекал в глубокой ложбине, полной деревьев; глядя вниз, мы увидели беспорядочную толпу всадников, едущих через воду; и среди потёртой одежды нашей партии сверкала униформа четырёх драгун.

Шоу, хлеща свою лошадь в гору, опередил остальных с несколько возмущённым выражением лица. Первое его слово было благословением, горячо призванным на голову Р., который ехал с поникшим видом позади. Благодаря изобретательным уловкам этого джентльмена, мы полностью сбились с пути и забрели не к Платту, а к деревне индейцев Айова. Это мы узнали от драгун, которые недавно дезертировали из форта Ливенуорт. Они сказали нам, что наш лучший план теперь – держаться к северу, пока мы не выйдем на след, образованный несколькими партиями орегонских эмигрантов, которые в этом сезоне выступили из Сент-Джозефа в Миссури.

В крайне скверном настроении мы разбили лагерь на этом злополучном месте; в то время как дезертиры, чье дело не терпело отлагательства, поскакали быстро вперёд. На следующий день, выйдя на тропу Сент-Джозефа, мы повернули головы наших лошадей к форту Ларами, находившемуся тогда