Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

из Могилева в Петроград. По приказу командующего Северным фронтам генерала Н. В. Рузского царский поезд задержан и направлен в Псков. Туда же выезжают представители Временного комитета Думы Гучков и Шульгин. В течение дня идут переговоры между Николаем II, представителями военного командования и представителями Думы. Как генералы, так и депутаты требуют отречения государя. Движение войск на Петроград остановлено. В это же время Петроградский Совет издает «Приказ № 1 по армии и флоту», которым упраздняет воинскую дисциплину и ставит военное командование под контроль солдатских Советов. В Кронштадте и Гельсингфорсе при получении приказа вспыхивает матросский бунт. Убиты несколько адмиралов и офицеров.

2 марта. Николай II подписывает манифест об отречении от престола в пользу брата Михаила, предварительно утвердив полномочия правительства, формируемого Временным комитетом Думы.

3 марта. Сформировано Временное правительство преимущественно из кадетов и октябристов; председатель – князь Г. Е. Львов. Великий князь Михаил Александрович заявляет, что может принять державу только из рук всенародно избранного Учредительного собрания, то есть фактически отказывается от власти. Самодержавие в России свергнуто.

Пламя на Литейном

Описать все криминальное неистовство тех дней мы не беремся. Только несколько выразительных эпизодов, штрихов к картинке. Вот – разгром Дома предварительного заключения и Здания судебных установлений.

Об этом комплексе построек, занимавших почти полквартала между Литейным проспектом, Захарьевской и Шпалерной улицами, и о некоторых персонажах, его населявших, мы рассказывали в книге «Блистательный и преступный». Сейчас на этом месте возвышается мрачно-величественный Большой дом (УФСБ, в советское время – УКГБ) и его внутренняя тюрьма. В Здании судебных установлений помещались Петербургский окружной суд, судебная палата, кабинеты следователей, судебные и прокурорские архивы. К нему с тыла примыкал прямоугольный корпус Дома предварительного заключения (кратко – «допр»). Его стены видали многих революционеров, от бабушки революционного террора Веры Засулич до вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина. Ко времени Февральской революции, впрочем, камеры «допра» занимали почти исключительно уголовные подследственные, из известных политических тут был разве что один Георгий Хрусталев-Носарь, неудачливый председатель Петербургского рабочего Совета в октябре 1905 года, осужденный летом 1916 года за давний побег из ссылки и ожидавший в камере помилования от государя.

Рожденные метелями революционные беспорядки в Петрограде достигли опасного размаха к 25 февраля. Нерешительное военное командование наконец осознало, что надо усилить охрану мест заключения, вокруг которых волновался и шумел океан взбудораженной толпы. Почему-то в ней, в толпе, царило убеждение: тюрьмы столицы полны политическими заключенными, узниками вдруг ставшего ненавистным режима. И еще в толпе были убеждены: на крышах всех домов, и в особенности учреждений власти, расставлены тысячи пулеметов; царские сатрапы вот-вот начнут палить из них в народ. Всем было страшно и весело, хотелось куда-нибудь идти на приступ, кого-нибудь спасать, что-нибудь рушить.

В 1925 году в журнале «На посту» были опубликованы мемуары Ф. Куликова, надзирателя, проработавшего в «допре» 14 лет. 25–27 февраля 1917 года он находился по ту сторону зарешеченной границы, внутри «казенного дома», слышал нарастающий, накатывающийся на тюремную скалу рев уличного моря. Текст написан восемь лет спустя, но в нем чувствуется судорожное дыхание событий.

«25-го посты были значительно усилены; 26-го прибыл эскадрон кавалерии, 2 пулемета и батальон Волынского полка».

Власть, того не ведая, вкладывала голову в пасть зверя. Именно в казармах Волынского полка всего через каких-то 15–17 часов произойдет то, что сделает революцию необратимой: солдаты убьют офицеров, возьмут винтовки с патронами и, нацепив красные банты и ленты, выйдут на улицы города. За волынцами ранним утром 27-го последуют нижние чины других полков и частей гарнизона. Вполне возможно, что среди первых ночных бунтарей будут те самые солдатики, переминавшиеся с ноги на ногу во дворе «допра». Но и 26-го днем солдатская охрана уже была ненадежна. Она толпилась растерянно во дворе и в коридорах. Уйти – не уйти? Командиры раскисли совершенно. Улица шумела; нарастал гул в камерах.

«К 12-ти часам стало заметно, что караулы начинают таять; забрав винтовки, солдаты кучками уходили к себе в казармы (до вооруженного бунта осталось часов семь. – А. И.-Г.). К часу ночи ушла и кавалерия».

Утром 27-го бунт начался и стремительно разросся; по городу – стрельба; в дикой неразберихе – неожиданный приказ надзирателям и штатной охране: всем взять винтовки и построиться во дворе.

«Там в это время оставалось не более как человек 15 Волынского полка при одном офицере и помощник начальника Дома Николаев. За воротами и по Шпалерной шла перестрелка… Солдат увели защищать парадную дверь… Волынцы стреляли по своим однополчанам. Было двое убитых и один раненый…

– Повесят нас всех! – крикнул мне Николаев.

– Пусть повесят, – отвечал я, – но стрелять не будем.

Не прошло и десяти минут, как нас увели внутрь здания. Большинство надзирателей сейчас же бросилось бежать через проход к окружному суду; в проходе они побросали винтовки, револьверы и скрылись. Осталось несколько человек надзирателей, из тех, что не боялись заключенных. Через несколько минут грузовик-мотор стал напирать на ворота. Толпа осаждавших гудела в нетерпении; Дом отвечал ей из окна каждой камеры. Гудки автомобиля смешались с выстрелами и ревом тысяч голосов, но прочны ворота ДПЗ. Лишь после трех раз под дружным напором толпы они распахнулись. Под арку было брошено несколько ручных гранат».

Твердыня самодержавия пала в несколько минут. Двери камер тут же были распахнуты; в водоворотах коридоров и двора закружились: ничего не понимающий Носарь, несколько радостно-перепуганных сидельцев-революционеров и сотни, сотни бандитов, насильников, профессиональных воров, убийц, жуликов всех мастей. Началась расправа.

«Бросились искать начальника ДПЗ, но он еще с утра успел скрыться… Уголовники тотчас же бросились в цейхгауз к несгораемому ящику; начался грабеж. Сводили счеты с надзирателями, некоторых побили. А ночью были подожжены архив, канцелярия цейхгауза, прогулочный двор. Рядом пылал другой костер: горел окружной суд и судебная палата. Почти четыре дня зарево освещало улицы столицы».

Знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский, живший неподалеку от окружного суда, на Знаменской (ныне улица Восстания), в своих воспоминаниях добавляет: «Сжигались судебный и прокурорский архивы. С опасностью для жизни бывшие в здании суда адвокаты спасали ценные портреты наших старейшин, украшавшие комнату совета присяжных поверенных». Эти куски материи, покрытые красками, казались им ценными; судебные дела и картотеки, заключающие в себе информацию о преступном мире огромного Петербургского судебного округа, не спасал никто. Можно представить, с каким песенным чувством смотрели ошарашенные свободой преступники на дым и пламень, в котором бесследно исчезали следы их злодеяний.

На каждом углу – Бастилия

«Власти, войско, полиция, – продолжает Карабчевский, – все, что призвано охранять существующий порядок, сдало страшно быстро». Другой очевидец и участник событий, либерал, депутат Государственной думы князь С. П. Мансырев, показывает на примере, как именно «сдало». «В вестибюле дворца (Таврического, где помещался „балаган“