Вологодчина в русском фольклоре - Николай Владимирович Уваров

Тут расставлены были у них же всё белы шатры,

Розоставлены были палаточки дубовые,

Тут стояли-то у шатра столички дубовые,

Как стояли тут скамеечки дубовые,

На столах-то ведь чего было накладено,

Выпивали, пили всё зелено вино,

Зелено вино они же, пиво пьяноё.

Подошол-то наш Арсёнушко, остановилсе он,

Приостановилсе он, стоял же всё высматривал.

Как разбойницьки-ти попили-покушали,

А другие разбойницьки варили ужну ужнати;

Атаман-от с есуилом-то сидели тут,

Вот сидели они, ведь и всё же дел вели же свой:

Вот на первой-от ведь и дел клали красно золото,

Они клали-то ведь красно золото,

На второй-от дел ведь клали-то чисто серебро,

А на третий-от дел ведь клали дорогой жемчуг.

Подошол к йим Арсёнушко близёхонько,

Говорил-то йим с весёлою улыбочкою:

«Здравствуйте, здравствуйте, дородни вы добры молодцы,

Добры молодцы, те вы же всё камышнички!»

Атаман-от ведь тогда да огленулсе-то,

Огленулсе-то, сказал же всё Арсёнушку:

«Ты откуда взялсе, мужик-от простой же, деревеншшина?

Как тебе разве, деревеншшина, не охота болыни в свети жить,

Что ведь сам же ты вот пришол да принёс свою же вот да ведь голову?»

Отвечал тогда Арсёнушко атаману-та:

«Не на смерть я ведь пришол, да атаман, скажу, -

Я пришол ведь с тобою повидатисе,

Повидатисе-то с тобой я, познакомитьсе:

Ты возьми, возьми меня к себе в камышнички,

Во камышнички возьми к себе в дружиночку,

Как ведь мне же, деревеншшину, во дел возьми,

Уж ты дай-ко на меня теперя полный пай!»

«Какой хитрой ты, мужик же деревеншшина,

У нас много лет служат да паи не скоро есть!

Не дадим тибе, деревеншшина, пая полного».

«Дайте, дайте мне тогда хоть ведь пол-пая;

Пол-пая не даваете, – давайте полный пай!»

«Не дадим-то тибе же пая полного».

«Тогда давайте мне, камышнички, мне-ка треть пая!»

Не давали-то ему ведь треть пая.

Как просил-то гон ведь их да хошь ведь четверть дать, -

Не давали ему пая четверти.

Говорил тогда Арсёнушко таковы слова:

«Вы возьмите-тко, буду я даром жить в камышничках!»

Атаман тогда с камышничками переговорилсе он;

Закрыцали, зашумели все камышницьки:

«Немалу хочешь у нас шутить шуточку, атаман же наш,

Пренять хошь ты мужика же, деревеншшину:

Во-первых-то он не знает о наших делах камышнеческих,

Во-других-то гон запутат нашо дело всё, -

Он ведь стретит-то кого из мужиков же где,

Разболтат-то всё, расскажет, где-ка мы живём,

Заберут-то ведь всех же, поимают-то,

Как живых-то нас ведь и боле не оставят тут.

Как берите лучше мужика же, деревеншшину,

Его надо же, атаман, скорей прикончити!»

Отошол атаман да сел он же на своё место,

А как приказал тогда гатаман да забрать его,

Забрать его, запутать в пугани в шелковые,

Вот задёрнуть его в арканы-ти в железные,

Тогда велел-то отрубить ему с плеч буйну голову.

Тут разбойницьки-ти скоро не ослышались,

Подходить-то они начели к Орсёночку;

Сперьва, сперьва подходили по одному тут,

Как потом же подошли же гони по два-та,

А потом уж как ведь стали они по пять же всё, -

Как Арсёнышка некак забрать не можут тут.

Закрычал тогда на них да гатаман же йих:

«Вы как шуточно берёте, да я смотреть не могу на вас!»

Вот когда разбойнички стали подходить челым десяточком;

А и тут не лютое зелье разгорелосе,

Богатырско-то ведь и сердцо-то растревожилось,

Лепота в его лици перемениласе,

Могучи плечи его же шевелилисе,

Он выхватывал тогда да всё стоячой дуб,

Что стоячой-то он дуб да всё со кореньём,

Он сделал тут дубиночку немалую,

Он ведь и начел етой дубиночкой помахивать,

Вот помахивать дубиночкой, похаживать.

Он в праву руку махнул, – валилася улиця,

Волево-то отмахнул, валились переулочки;

Он прибил-то, разбил же всех разбойницьков,

Он прибил-то ведь разбойницьков петьсот человек,

Он брал тоща у разбойницьков добра коня,

Он ведь брал свою дубиночку, поехал тут.

Ехал-то не мало, не много времени,

Как наехал тут он на камышничков,

Тут камышничков да было шестьдесят же их, -

Перебил-то всех камышничков Арсёнушко.

Он ведь ездил всё трои сутоцьки,

А во многих-то местах убивал камышницьков,

Перебил-то всех камышницьков-разбойницьков,

Перевёз ихно именьицо в единоё,

Вот в единоё-то всё в место во первоё.

Тут ведь сошол тогда Арсёнушко со добра коня,

Он поел, поел тогда да сам покушал-то, -

У разбойницьков всего было ведь вволюшку,

Было много-то у йих же мяса разного,

Было много-то у йих мук и круп же тут,

Тут ведь было разных водочек – каких хочешь пей;

Как попил-поел Арсёнушко, скоро спать же лёг,

Он ведь спал-то лежал, не знат и сам сколько.

Когда проснулсе-то, пробудилсе всё Арсёнушко:

«Я ведь думал, что хожу я во втору Москву,

Не сходил я ведь вот и всё же во втору Москву;

Нагрешил грехов ведь и много вот теперь в делах.

Зато очистил хоть свою сторону от гибели.

Я не знаю же теперь, ишшо Арсёнку делати?

Не накласть ли всё Арсёнушко много золота,

Мне-ка сесть ли всё, Арсёнушку, на добра коня?

Не доехать-то до деревни, мне спустить коня?

А и как тогда сказать мужикам же деревеньским-то:

«А и не спуталсе ли с дорожки славной вологодской,

Не попал ли Гарсёнко во втору Москву».

А и только нехорошо будет Арсёнушку на свете жить,

А и что скажу-то ложь-неправду своему народику;

А и во вторых будет Арсёнушко неприятно, мне,

Что пошол, пошол ведь и я же на втору Москву,

А и не посмотрел-то я ведь и ей, да так прочь ушол».

А и тут раздумалсе Горсёнушко на другой же ум, -

А гон ведь ету-ту ведь и суночку с золотой казной:

«А не попаду ли я на дороженку в славну Вологду,

А и в славну Вологду, не попаду ли я, на втору Москву,

А и отнесу-то его золото в подареньицо,

А и в подареньицо положу на втору Москву».

А и он ведь зачел-то розбирать тут красно золото,

А и он ведь начал-то смотрять же чисто серебро,

А и зачал всё ведь вешши-ти пересматривать, -

А и в атамановых документах нашол же он,

А и нашол же он ведь и деньги-ти сорок тысячей;

А и завертел-то деньги он же йих в бумажочку,

А и спустил деньги-ти ведь и ети во глубок карман,

Взял, ведь взял-то свою дубиночку обломанну,

Вот пошол у нас Арсёнушко в дорожочку.

Он ведь шол-то лесом, скажом, очунь скоро тут,

Походы-то он ведь знал, что шол же три чеса;