Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

Вряд ли имело смысл спрашивать об этом. Его мысли бурлили, как котел с наваристым ирландским рагу. Джордж верил, что аристократическое общество воплощает все мыслимые добродетели; что семья вверена его заботе; что таков его священный долг – но стоило дойти до этой мысли, как его захлестывали эмоции: он начинал рыдать, падал на колени, обнимал Ванессу и умолял ее во имя матери, бабушки и всего святого, что есть в женщинах и традициях нашей семьи, принять приглашение леди Артур Рассел на ужин и провести выходные у Чемберленов в Хайбери-холле.

Не могу не отметить, что, на мой взгляд, Ванесса сама была в этом виновата, хотя и не могла ничего изменить. Иногда мне кажется, что, если бы сестра родилась горбатой, хромой, косой и с большой родинкой на щеке, наша с ней жизнь сложилась бы куда лучше, а так здравый смысл был на стороне Джорджа. Несомненно, Ванесса в белом атласном платье от [портнихи] миссис Янг, с одним-единственным безупречным аметистом на шее и голубой эмалевой бабочкой в волосах – разумеется, всё это были подарки Джорджа – выглядела очень трогательно. Красивая восемнадцатилетняя девушка, лишившаяся матери, она была настоящим украшением любого ужина и потенциальной женой пэра. Из столь драгоценного материала, по крайней мере внешне, можно было вылепить что угодно. И то, что вокруг нее вился единоутробный брат, который одаривал ее драгоценностями, арабскими скакунами и дорогой одеждой, шептал слова поддержки, обнимал (порой в присутствии посторонних), делало честь самому Джорджу, придавая его образу налет трагизма в глазах вдов Мэйфэйра. К сожалению, внешность Ванессы не вполне соответствовала ее внутреннему содержанию. Под ожерельями и эмалевыми брошками скрывалось всего одно страстное желание – краски и скипидар, скипидар и краски. Но бедняга Джордж не знал психологии и не интересовался внутренним миром. Он был в полном смятении, когда Ванесса заявила, что не хочет ни гостить у Чемберленов в Хайбери, ни ужинать с леди Артур Рассел – грубой, деспотичной старухой с кровожадным видом и манерами индюка. Он спорил, плакал, жаловался тете Мэри Фишер, которая сказала, что не верит своим ушам. Все силы были брошены на Ванессу. Ей твердили, что она эгоистична, неженственна, черства и возмутительно неблагодарна, учитывая проявленные к ней знаки любви – подарки в виде арабского скакуна, на котором она училась верховой езде, и украшений из ярко-синей эмали, которые она носила[13]. И всё же сестра упорствовала. Она не хотела ужинать с леди Рассел. Светский сезон подходил к концу; каждое утро мистер Дакворт и мисс Стивен получали приглашения, и каждый вечер между ними вспыхивал спор. В течение первого года Джордж, полагаю, обычно одерживал победу. Они садились в экипаж и уезжали, а поздно вечером Ванесса приходила ко мне в комнату и жаловалась, что ее таскают с одной вечеринки на другую, где она никого не знает, и что ей до смерти надоели любезности чинуш из Министерства иностранных дел и снисходительность титулованных старух. Чем больше Ванесса сопротивлялась, тем сильнее проявлялось врожденное упрямство Джорджа. Наконец наступил кризис. По четвергам леди Артур Рассел устраивала званые ужины на Саут-Одли-стрит. Однажды Ванесса просидела весь вечер, не проронив ни слова. Джордж настаивал, что она должна пойти с ним на следующей неделе и загладить вину, иначе, по его словам, «леди Артур больше никогда тебя не пригласит». Они спорили до тех пор, пока не стало слишком поздно переодеваться. В конце концов Ванесса, скорее от отчаяния, чем из уступки, бросилась наверх, поспешно оделась и объявила, что готова. Они уехали. Мы никогда не узнаем, что произошло в кебе, но всякий раз, когда они подъезжали к дому 2 по Саут-Одли-стрит – а за вечер это случилось несколько раз, – то один, то другой отказывался выходить. Джордж не хотел появляться с разгоряченной Ванессой, а она – с зареванным Джорджем. Извозчику пришлось несколько раз объехать парк. Удалось ли им в итоге войти в дом, я не знаю.

Однако на следующее утро, когда я сидела и занималась греческим, в мою комнату вошел Джордж, держа в руках маленькую бархатную коробочку. Он подарил мне украшение – эмалевый варган[14] с розоватым качающимся шариком на язычке. Увы, на днях я продала его за несколько шиллингов. Но было очевидно, что он пришел не просто оказать внимание. Его лицо выглядело болезненно-желтоватым, испещренным морщинами. Своей рыхлой кожей Джордж напоминал мопса, а выражать страдания он умел самым пронзительным образом: всякий раз, когда его что-то тревожило, лицо Джорджа морщилось, собираясь в бесчисленные складки и заломы от лба до подбородка. Его манеры были вычурными, а осанка – напряженной. Если бы в тот момент его увидела мисс Уиллетт из Брайтона, она бы непременно сравнила его с распятым Христом. Подарив мне варган, Джордж молча встал у камина, а затем, как я и ожидала, начал рассказывать мне свою версию событий прошедшего вечера, хмуря лоб сильнее обычного, говоря сурово, но с горечью. Он заявил, что никогда больше не попросит Ванессу сопровождать его. Он увидел в ее глазах нечто такое, что его по-настоящему напугало. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то сказал, будто он заставил сестру сделать то, чего она не хотела. Тут он вздрогнул, но взял себя в руки. Затем продолжил: мол, он делал лишь то, что, как ему казалось, хотела бы наша мать, и никого дороже двух единоутробных сестер у него не осталось. Семья всегда значила для него больше, чем он мог выразить словами. Тут он разволновался, попытался сохранить самообладание, а потом разразился мрачным и даже зловещим заявлением: что мы изгоняем Джеральда из дома… что когда молодой человек несчастлив дома… что сам он, конечно, всем доволен, но если сестры… если Ванесса отказывается выходить с ним в свет, если он не может приводить в дом друзей, – и, короче говоря, стало ясно, что благочестивому и целомудренному Джорджу Дакворту придется искать утешения у женщин легкого поведения. Разумеется, он не сказал этого прямо, но я со своим невинным умом, лишь смутно просвещенным чтением платонова «Пира» с мисс Кейс, представила себе ужасные грехи, в которые могут впасть молодые люди, если сестры не делают их счастливыми. Так мы проговорили час или два. В конце концов он стал меня умолять, и я согласилась пойти с ним через несколько дней на бал к вдовствующей маркизе Слайго. Я уже бывала на майском балу в Кембридже, и воспоминания о том, как я скакала галопом по залу с Хоутри или сидела на лестнице, обсуждая