Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

прикрывает. Потом сторожу что-то шепчет и сунул ему в руку. Только я к нему сквозь толпу-то приблизился, а он шмыг от меня за ширмы! Ну, само собой, сторож, от него на чай получивши, не в очередь его за ширмы пропустил. Такая мне досада… Нет, стой, думаю, голубчик, я тебя укараулю, не уйдешь ты от меня. Не век у попа будешь за ширмами сидеть, когда же нибудь и выйдешь оттуда.

– Да деньги ты с него все-таки получил? – перебивает жена.

– Постой, не перебивай. Получить не получил, но зато в лоск оконфузил. Да ты слушай… Ну-с, жду его, притаясь в уголке, – продолжал купец. – Вижу, вышел и на иконы крестится. Я к нему ближе… Он в землю кланяется. Ладно, думаю: подожду, пока ты отмолишься. А он видит, что я поджидаю его, когда он кончит молиться, – не кончает, да и что ты хочешь! Уж он в землю-то кланялся, кланялся… Наконец устал и стал отходить от образов. Только отошел – я прямо к нему… «Что же, мол, барин, должок-то? Когда же? Пора уж…» А он вытаращил на меня глаза да и говорит: «Какой должок? Вы, верно, ошиблись». – «Как, – говорю, – ошиблись! Разве вы у нас в фруктовой лавке не забирали чай, сахар и всякие разности?» – «Никогда я в долг ничего не забираю». – «И лавку Крутова не знаете?» – «И лавку Крутова не знаю». – «И меня не знаете?» – «И вас не знаю». Что ж ты думаешь? Ведь отрекся. Сейчас только с исповеди вышел и отрекся! Посмотрел я, это, на него да при всей-то публике и брякнул ему: «Стыдно, мол, барин, так делать, а еще исповедались!»

– Да он ли это, не ошибся ли ты? – спросила жена.

– Ну вот! Будто я его не знаю! На щеке бородавка с волосом, и лик на манер как бы у обезьяны. Наконец, его Петром Захарычем зовут, и я сам слышал, как одна дама, здороваясь с ним в церкви, Петром Захарычем его называла… – рассказывал купец и прибавил: – Так вот какой низкой совести на свете люди бывают!

– Только-то?

– Чего же тебе еще? Человек сейчас после исповеди – и от двадцати восьми рублей отрекся.

– Да и ты тоже хорош! Идешь на исповедь, а сам должников ловишь!

– Я дело другое. Я перед исповедью… Я за ширмы сходил да сейчас и покаялся.

– Перед исповедью всем прощать надо.

– Двадцать-то восемь рублей? Покорнейше благодарю, – поклонился купец. – По двадцати восьми рублей каждому встречному и поперечному прощать, так слишком жирно будет. Что он мне? Кум, брат, сват? Да наконец, коли бы ежели он путный человек был, то дело другое, а то явно – ярыга! Нет, уж я теперь так не оставлю! Я на Фоминой неделе к мировому… У меня свидетели есть. Надо проучить его, обезьянью морду!

– Полно тебе после исповеди-то! – остановила жена. – Сократись.

– А он зачем после исповеди не сокращается?

– То его грех… А ты сам-то воздержись от греха. Ну, идем окорок покупать.

– Постой, надо же и второй случай рассказать.

– Второй случай расскажешь по дороге. Надевай скорей пальто.

Купец стал надевать пальто и говорил:

– А второй случай был у меня с барыней… Только, это, я от отца Афанасия с исповеди-то выхожу и иду к дьякону, чтоб записаться… вдруг барыня навстречу. Три месяца тому назад взяла она у нас голову сахару… Взяла, посылаем за деньгами – сказывают: отметилась в Царское Село. Чудесно.

– Иди, иди… На дороге расскажешь… – проговорила жена и протолкнула купца на лестницу.

1885

Два игрока

Дело было на Страстной неделе.

– Праздник-то у меня вот где сидит! Вот где! – колотил себя по шее купец, выходя из своей квартиры на лестницу и прощаясь с женой.

В то же время отворилась дверь другой квартиры, находившейся напротив, и вышел пожилой чиновник в форменной фуражке, который, услыхав слова купца и увидав его жесты, сказал:

– Совершенно разделяю ваше мнение, сосед! Ох как труден праздник для всякого человека! Всем дай. В один день какой-нибудь можешь растаять до последнего полтинника в кармане.

Купец посмотрел ему на фуражку и сделал такой ответ:

– Вам что! Вам с полгоря и праздник-то можно с хлебом есть! Вы, ваше благородие, к оному награды денежные получаете.

– А вы, ваше степенство, на товары в своей лавке надбавляете, да и торговля шире идет.

– В моей лавке не надбавишь, ваше благородие, да и торговля-то к празднику делается поуже вместо ширины. Я песком да известкой торгую. Кирпич есть, изразец.

– А я к празднику-то к чину представлен вместо денежной награды. От него не укусишь. Да кроме того, проигрался в воскресенье в мушку в Благородном собрании. А где теперь отыграешься? Все клубы заперты на Страстной неделе. В картежные вертепы боюсь сунуться – совсем разденут.

– Представьте себе, ведь и меня в прошлое воскресенье выпотрошили на двенадцать красненьких. Вот судьба-то в одинаковой участи встретиться! А на этой неделе и в гости-то к себе никто не зовет, потому все говеют. Очищение души у всех на уме, а не карты.

– А вы сами-то уже говели? – спросил чиновник.

– На первой неделе еще отхватал, – отвечал купец.

– А я на Середокрестной неделе все грехи с себя снял. Знаете что: устройте у себя сегодня игру в стуколку и меня позовите. Хотя мы и незнакомы, но все-таки соседи. Честь имею рекомендоваться: коллежский советник… А имя, отчество и фамилию сказывать не надо. Вы их по моей дверной дощечке знаете. Как вас зовут и кто вы – я тоже знаю.

– Эк что хватили! Зачем же я на Страстной неделе свою квартиру картежным грехопадением поганить буду? Да и кавардак у меня теперь дома: окна и двери моют, паутину из углов и с потолка снимают, дверные замки кислотой чистят. Устройте лучше вы у себя и меня к себе позовите. Важно бы по три рублика постукали.

– Я бы и устроил, да мне жена не позволит.

– И у меня жена брыкаться начнет. А вы лучше пугните вашу жену.

– Ну нет, это уж лучше вы сделайте. В нашем кругу жен не пугают, а в вашем, купеческом, даже и ткнуть женщину кулаком раза два ни за что не считается.

– Хорошему же вы меня наущаете! А вы, ваше благородие, вот что сделайте: вы ушлите куда-нибудь жену-то вон из дома по делу, а мы тем временем придем и засядем; значит, у