Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

обрывки происходящего все же попадали в мою детскую голову. В любом случае первой понятной мне мерой было ношение нарукавной повязки со звездой Давида. Это была белая повязка с точными размерами (очень по-немецки) – не помню точно, какой ширины, кажется, она должна была быть шириной в восемь сантиметров – и с голубой звездой. Она была сделана из двух треугольников, которые перекрывались каким-то сложно передаваемым способом. Я рисовал всегда, с раннего детства, и часто слышал, что рисую очень хорошо. Я рисовал при любой возможности. Но вот эту звезду я с изобразил с большим трудом. Проблема была в том, что она рисовалась по трафарету и от руки повторить было сложно. Даже сейчас я ошибаюсь, когда пробую это сделать. Так что первым, что я осознал, были эти повязки. А однажды отец пришел домой, и у него из уха текла кровь. Его ударил немецкий офицер за то, что отец его не поприветствовал, – евреи были обязаны приветствовать немцев, когда встречали их на улице.

Перемещение в гетто

Нам пришлось переехать. Это произошло примерно через год – может быть, немного раньше. Не помню даты. Их легко найти. Район, куда поместили евреев, находился на другом берегу Вислы, в той части Кракова, которая на самом деле не является бывшим еврейским кварталом, хотя многие думают именно так.

Все евреи были обязаны отправиться в предназначенную им часть города. Поляки и жители Кракова, которые не были евреями, были вынуждены переехать оттуда еще раньше, чтобы освободить территорию, на которой нас собрали немцы.

Насколько я помню, у нас было право взять с собой все вещи. Потому что гетто еще не было закрытым. Только там евреи имели право существовать. У них не было права жить где-то еще. Ранее многие из них жили в очень старом районе Казимеж, названном в честь короля Казимира Великого, который поселил здесь евреев в XIV веке, где была очень старая синагога. Этот район, как и прочие, был очищен от евреев, и все они были вынуждены перебраться через мост и поселиться на другом берегу Вислы. Но стены поначалу не было. Мы жили там в тесноте, потому что в каждой квартире всегда ютилось две-три семьи или даже больше. Отец еще неплохо устроился – вначале у нас было две комнаты с небольшой кухней. Кажется, в этой квартире, кроме нас, была еще только одна семья – мы мало с ней пересекались, и это было хорошо, хотя сейчас я не сказал бы про это «хорошо»…

Дом стоял на углу между улицей Ренкавка и большой площадью, на которой стояла церковь. Как-то утром сестра позвала меня к окну. Она сказала: «Смотри». И я увидел, как строят стену между нашим домом и домом напротив, перегораживая проход с площади на нашу улицу. И я понял, что нас замуровывают. Мы с сестрой заплакали.

Началась совсем другая эпоха: теперь мы оказались в настоящем гетто. Как я увидел позже, с внешней стороны гетто стена была зацементирована, ее залили штукатуркой. Она была серого цвета, с отделкой, которую даже можно было назвать довольно тщательной, а по верху стены шли зубцы. С нашей стороны оставили неотделанные кирпичи. Все стены в гетто были такими.

Депортации и периметр

Гетто было разделено на две части – его пересекала главная улица, а посередине, не останавливаясь, проходил трамвай. Над трамвайными проводами там сделали что-то вроде деревянного мостика шириной в два метра. В Кракове пассажиры трамвая видели жителей гетто, а мы – их.

В Варшаве дело обстояло так же, но при въезде, там, где проходил трамвай, немцы установили большие зарешеченные ворота, которые раскрывались перед трамваем и перекрывали движение для пешеходов, а затем закрывались, чтобы снова можно было перейти улицу.

В какой-то момент людей из гетто начали депортировать. Их становилось все меньше. После каждой облавы периметр пропорционально уменьшался. Приходилось освобождать часть территории и переселяться. Когда это происходило, стену больше не перестраивали, а протягивали колючую проволоку. В конце концов мы оказались в гетто, окруженном фактически только колючей проволокой, кроме нескольких мест, где оставались части стены.

Депортации касались не жителей какой-то части определенного квартала или целых семей. Людей забирали произвольно. Разлучали семьи. Так, например, забрали мою мать. Она покинула наш дом первой.

Повседневная жизнь под угрозой

Школы в гетто не было, но это все-таки был город, и жизнь продолжалась. Здесь было несколько магазинчиков, одно-два кафе, рестораны и что-то вроде сатирического кабаре. По крайней мере, в самом начале.

Я получил от одного из дядьев чудесный подарок – санки, на которых катался зимой, потому что наша часть гетто была на холме. Летом я слонялся с приятелями из гетто по этому каменистому склону, как раз за нашей улицей.

У нас были проблемы с пропитанием, было трудно. Но до голода, как в Варшаве, так и не дошло. Варшавское гетто просуществовало гораздо дольше. Краковское было ликвидировано еще до того, как люди начали умирать от голода. К тому же в варшавское гетто немцы свозили жителей провинции, даже иностранцев – людей, которые уже лишились всего и зачастую недоедали, – и помещали их в гетто без средств к существованию. В Кракове было не так. После побега[8] большую часть войны я переждал в польской деревне. И там из местных слухов я узнал о восстании в варшавском гетто. К тому времени я точно прожил в деревне год или два.

Бабушка жила не с нами. У нее была крошечная комнатушка на другой стороне гетто. Не знаю, как ей досталось это жилье. У нее было, наверное, четыре-пять квадратных метров. Она была матерью моего отца. Мать моей матери была русской, и я не помню ни ее саму, ни откуда она была родом. Наверное, откуда-то из России.

Один из трех моих дядьев по отцу[9] находился в гетто, второй укрылся снаружи. Он приходил в гетто вначале, когда еще можно было свободно входить и выходить. В последний раз я видел его в гетто с его будущей женой, потом он исчез. Она была еврейкой, но выглядела совсем как арийка, а вовсе не семитка. Она прятала его где-то на квартире все время оккупации.

Именно она научила меня католическим молитвам, когда приходила в гости вместе с дядей. Потому что каждый раз перед депортацией из гетто расползались слухи и становилось в целом известно, что это случится. Два или три раза родители отправляли меня к друзьям отца за пределами гетто – к семье Вильков. Я даже взял фамилию Вильк. Потом они нашли другую семью, жившую в пригороде, на этакой полуферме – мне предстояло разместиться там. Отец заплатил им.