Одиннадцатый - Александр Науменко

кухня, линолеум вздувшийся у порога, над столом лампа без плафона. Русик разливал пиво в кружки, Димон крутил в пальцах незажжённую сигарету, я же жевал сухарик и не знал, как начать. Но пиво уже стучало в виски, и слова полились сами.

Я рассказал всё. С самого начала. Схема деда Василия, люк на Воздвиженке, кабельный коллектор, дверь, рассечка, камера с кроватью, надпись, стук, шёпот, темнота. Тридцать семь секунд записи. «Впустите». И как дверь пропала, когда я пришёл в ноябре.

Пока я говорил, Русик слушал с приоткрытым ртом и забывал пить. Димон не менялся в лице. Только сигарета в его пальцах вращалась всё быстрее, туда-сюда, туда-сюда.

— Так что, такие вот дела.

А когда я замолчал, тишина повисла секунд на десять.

— Ну ты даёшь, Тоха, — выдохнул Русик. — Это ты сейчас серьёзно?

— Серьёзно.

— И запись есть?

— Лёшка стёр.

Приятель откинулся на стуле. Посмотрел на Димона. Тот сунул сигарету за ухо и сцепил пальцы на столе.

— Антон, — проговорил он ровно, — ты понимаешь, что это звучит как полная дичь?

— Понимаю.

— Там нет никакой двери. Я был в том кабельнике на Воздвиженке два года назад, когда тянули кабель для стройки. Стена глухая. Бетон.

— Я знаю. Когда вернулся в ноябре, тоже была стена.

— Ну и?

— Ну и в сентябре дверь была. А потом пропала.

Димон помолчал. Потом медленно покачал головой, не отрицая, а скорее взвешивая.

— Покажи, — попросил Русик.

— Что показать?

— Место. Сходим, посмотрим. Если стена, значит, стена, и ты перебрал или напутал. Если дверь…

Он не договорил, но глаза его горели тем самым азартом, который я знал слишком хорошо. Азарт новичка, который ещё не понимает, что темнота под землёй бывает разной.

— Не, — качнул я головой. — Не пойду.

— Тоха, ну блин. Ты сам рассказал. Ты ожидал, что мы не попросим? Никто тебя за язык не тянул.

— Я выпил лишнего. Забудьте.

Димон посмотрел на меня внимательно, долгим прищуренным взглядом.

— Антон. Если то, что ты говоришь, правда хотя бы на четверть, это нужно задокументировать. Нормально. Не на «гоупрошку», а на полноценное оборудование. У меня есть «Sony Alpha», я достану стабилизатор. У меня есть газоанализатор посерьёзнее твоего «Дрегера», промышленный, четырёхканальный. Дозиметр есть. Если там аномалия, мы её зафиксируем.

— Двери нет, Димон. Она пропала.

— Тогда и бояться нечего. Придём, увидим стену, выпьем по пиву, разойдёмся. А если дверь будет…

Он не улыбался. Говорил спокойно, деловито. Как о рабочем выезде.

Они уговаривали меня три вечера. Русик звонил каждый день, скидывал ссылки на форумы диггеров, где обсуждали заброшенные объекты Арбатского радиуса. Димон прислал список снаряги и спросил мой размер сапог, на случай если мои износились. Я отмалчивался, ссылался на занятость, говорил, что не хочу.

А сам каждую ночь, засыпая, видел ту камеру. Кровать. Надпись. «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК». И просыпался с мыслью: а что было за тем низким проходом? Куда вёл тот коридор, по которому мы с Лёшкой не пошли? Мы развернулись, когда начался шёпот. Мы побежали назад. Но проход уходил дальше, вниз, и там было что-то ещё.

Я знал, что не должен. И всё равно на четвёртый вечер позвонил Русику и сказал:

— Суббота. Два часа ночи.

Фрагмент 1. Разговор с Лёшкой.

Лёшке я позвонил в среду, за три дня до вылазки. Не мог не позвонить. Мы с ним десять лет ходили вместе, и тащить в ту рассечку чужих людей без его ведома было бы неправильно. К тому же, я надеялся, что он пойдёт. Глупо надеялся.

Он приехал вечером, после смены, в курьерской ветровке с логотипом на спине, с велошлемом в руке. Сел на кухне, привычным движением сдвинул кружки, положил шлем на стол. Я налил ему чай. Он обхватил кружку обеими ладонями, и я заметил, что руки у него загорелые, сухие, с мозолями от руля. Руки человека, который целыми днями на воздухе.

— Лёш, я тут хочу сходить. На Воздвиженку.

Он не вздрогнул. Не поднял глаз. Просто перестал дуть на чай. Пальцы на кружке замерли.

— Куда именно, — произнёс он ровно, и это не был вопрос.

— Туда. Русик и Димон Сотников просятся. Я им рассказал. Выпил лишнего, проболтался. Теперь не отстанут.

Он поставил кружку. Медленно, аккуратно, точно по центру чайного следа на клеёнке. Посмотрел на меня. Глаза были спокойные, ясные, без упрёка. Хуже, чем упрёк. В них читалось терпение.

— Антон.

— Да.

— Двери нет. Ты сам проверял в ноябре. Стена.

— Знаю. Скорее всего, ничего не будет.

— Скорее всего.

Он помолчал. Потом проговорил:

— А если будет?

Я не ответил. Да и он и не ждал ответа.

— Я полгода, — начал он и запнулся.

Потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— я полгода просыпался от того, что в комнате кто-то стоит. Каждую ночь, Антон. Открываю глаза, темнота, и в углу кто-то есть. Не вижу, но знаю. Чувствую. Лежу и не могу пошевелиться. Минуту, две, пять. Потом отпускает. Включаю свет, никого. Это прошло только к весне. К марту.

Он говорил без надрыва, без жалости к себе. Констатировал.

— Я продал всю снарягу не потому, что стало неинтересно. Мне до сих пор снится подземка. До сих пор, когда проезжаю мимо вентшахты на велике, притормаживаю и слушаю, что оттуда гудит. Это не прошло. Но я сделал выбор. Я решил, что не хочу знать, что там дальше. Мне хватило. Понимаешь? Мне хватило того, что я уже видел.

— Понимаю.

— Нет, — качнул он головой. — Не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы сейчас не собирался вести туда Русика. Русик, Антон. Он два раза в жизни спускался, оба раза по Неглинке, оба раза его тошнило от запаха. Он не знает, что такое подземка. Настоящая. Он думает, это приключение. Аттракцион.

— Димон опытный.

— Димон промальпер. Он умеет висеть на верёвке. Он не умеет чувствовать, когда нужно уходить. Это