Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова

И её самодовольную улыбку где-то на периферии. Предательство мужа – рвущая душу адская боль. Но услышать, что твой ребёнок, твоя кровь, считает тебя безумной чудачкой… Это смерть. Это конец всего!

Голова немеет. Плохо соображаю, что происходит. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь о порог. Сумка с планшетом выпадает из рук с глухим стуком.

–Я… я тебя ненавижу, – шепчу, глядя ему в лицо. Но в моих глазах уже не ненависть. Там пустота.

– Знаю, – равнодушно бросает он. – Это твоё право. Я ухожу от тебя. Не жди меня вечером. Мы с Катей уже живём в нашей квартире в центре.

Дикое желание исчезнуть, удрать из-под обстрела насмешливых взглядов. Я разворачиваюсь и бегу. Бегу по бесконечному коридору, не видя ничего перед собой. Влетаю в лифт, нажимаю на первую попавшуюся кнопку. Двери закрываются, и я падаю на пол железной кабинки, рыдая в голос, как раненый зверь. Всё рухнуло. Всё! Семья, доверие, любовь, вера в себя как в мать. В один момент превратилось в прах!

Лифт останавливается. Я с трудом поднимаюсь, вытираю лицо, выхожу на улицу. Свет режет глаза. Иду, не разбирая дороги. Рука нащупывает в кармане пальто телефон.

Я останавливаюсь. Замираю. И включаю его.

Пальцы сами находят номер Лизы. Я должна услышать. Должна убедиться, что это чудовищная ложь. Что моя девочка так не думает. Что он всё выдумал, чтобы больнее меня ранить.

Вызов принимается после второго гудка.

– Мам? – Лиза сонная, недовольная. – Что случилось?

– Лиза… – голос срывается. – Солнышко, скажи мне правду… Ты… тебе действительно надоела моя музыка? Ты считаешь, что я живу в каком-то другом, ненужном мире?

На той стороне – пауза. Слишком долгая пауза.

– Мам, не начинай опять, – наконец говорит она с раздражением. – Не до этого сейчас. Мы с девочками смотрим кино.

– Но… ответь! – почти кричу я, прижимая смартфон к уху. – Пожалуйста!

Ещё одна пауза. Потом вздох.

– Ну… иногда действительно напрягает. Твои вечные репетиции, этот рояль… У всех нормальные мамы, а ты вечно витаешь в облаках. Папа прав, твоё время ушло. Ты давно не пианистка, а домохозяйка. Пора спуститься на землю.

Больно… как больно! Сгибаюсь пополам. В груди жжёт. Не могу дышать. Она произносит именно то, что сказал Константин.

Не помню, как отключила телефон. Стою посреди шумной улицы, и людской поток обтекает меня, как вода вокруг камня. Я – этот камень. Мёртвый, холодный, никому не нужный.

Двойное предательство состоялось. Мой мир рушится окончательно и бесповоротно.

Я поднимаю голову, смотрю на серое небо. Тихо, так, чтобы никто не услышал, выношу себе приговор:

– Всё. Кончено.

И поворачиваюсь, чтобы уйти. Уйти в никуда. Оставить позади и этот город, и эту жизнь, и ту женщину, которой я была ещё полчаса назад. Её больше нет.

Глава 3

Дверь дома захлопывается за мной с глухим, стуком, будто крышка гроба. Гроба моей прежней жизни. Прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности и медленно сползаю на пол в прихожей. Ноги больше не держат. Во мне не осталось ни силы, ни воли.

Тишина.

Она не просто окружает меня. Она во мне. Она заполнила каждую клеточку, вытеснив собой музыку, мысли, чувства. Она густая, тяжёлая, как свинец. Я прислушиваюсь к давящему гулу пустоты. Раньше, даже в самой глубокой тишине, я слышала внутри себя музыку. Отголоски только что сыгранного или предвкушение той, что рождается в душе. Теперь – ничего. Абсолютная, оглушающая немота.

– Кончено, – хрипло шепчу я в тишину. – Всё кончено.

Сижу так, не знаю сколько. Может, час. Может, три. Время потеряло смысл. Оно растянулось и застыло, как смола. Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Длинные пальцы пианистки, которые он когда-то целовал, называя их волшебными. Сейчас они кажутся мне чужими. Бесполезными.Тогда Костя приходил на каждый концерт с огромными букетами роз. Теперь даже не вспомню, когда он дарил их мне в последний раз…

– Вы ничего не стоите, – говорю я им вслух, и звук собственного голоса пугает. – Вы не смогли удержать. Не смогли сыграть так, чтобы его сердце услышало.

Я поднимаюсь. Действую на автомате. Иду на кухню. Открываю холодильник. Он забит едой. Я готовилась к выходным, думала, может, Лиза вернётся, может, он… С силой захлопываю дверцу. Тошнит от одной мысли готовить ужин.

– Надо поесть, – бормочу я себе, как сумасшедшая. – Надо держаться.

Но тело не слушается. Оно будто заключило с душой пакт о самоуничтожении. Наливаю стакан воды. Рука дрожит, вода расплёскивается. Я делаю глоток – и он стоит в горле колом. Отставляю стакан. Не могу.

Вечер. Я всё ещё в пальто. Скитаюсь по дому, как призрак. Захожу в гостиную. Мой рояль. Мой «Стейнвей». Тёмный, благородный, молчаливый. Он смотрит на меня, как живой. Подхожу, медленно провожу пальцами по крышке. Пыль. Я не играю несколько часов. Не могу. Даже… боюсь.

– Сыграй, – приказываю я себе. – Сыграй что-нибудь. Любое. Докажи, что ты ещё жива.

Приподнимаю крышку. Белые клавиши ухмыляются стерильной чистотой. Я пытаюсь поставить пальцы на привычную позицию. До-мажорная гамма. Самое простое. Но пальцы одеревенели. Они не слушаются. Они висят над клавишами, как плети.

– Почему? – спрашиваю я у рояля, немого свидетеля моего крушения. – Почему ты молчишь? Ты тоже на их стороне?

С силой опускаю руки на клавиши. Раздаётся уродливый, режущий слух диссонанс. Какофония. Так же уродливо, как и всё, что произошло. Я с ужасом отдёргиваю руки и захлопываю крышку. Звук эхом раскатывается по пустому дому.

– Нет. Больше никогда!

Ночь. Я лежу в нашей с ним постели. Вернее, не лежу, а застываю на самом краю, боясь прикоснуться к его стороне. Я не сплю. Веки горят, а сон не приходит. В голове крутятся одни и те же кадры, как заевшая пластинка. Его холодные глаза. Её наглый смех. Слова. Страшные, беспощадные слова:

«Лиза считает так же…»

Это режет больнее всего. Больнее, чем его измена, к которой я исподволь была готова. Закрываю глаза и вижу её лицо. Мою девочку. Вспоминаю, как учила её класть руки на клавиши, как она, маленькая, смеялась, когда у неё получался чистый, красивый аккорд.

– Мамочка, я тоже буду пианисткой, как ты!

Ложь. Всё было ложью. И её любовь, и её восхищение.

Слёзы уже не текут. Они иссякли. Внутри – выжженная пустыня. Я смотрю в