Бывшие. Второй шанс для Золушки - Галина Колоскова

Кульминация наступает в пятницу. Виктор Петрович приходит с бутылкой коньяка. Мама накрывает на стол. Пытаюсь отсидеться в зале, но она настаивает, чтобы я составила им компанию. «А то Витя подумает, что ты его не уважаешь». А за что мне его уважать?

Сидим за столом. Виктор Петрович уже изрядно навеселе. Похотливый взгляд становится всё наглее и настойчивее.

– Инночка, а ты красотка, – говорит он, и пальцы-сосиски тянутся через стол. – Не чета нашим, деревенским.

Резко одёргиваю кисть. Мама застывает с фужером в руке.

– Витя, не надо… – предупреждаю я тихо, но, надеюсь, доходчиво.

– Что «не надо»? – он надувает губы. – Я по-хорошему, по-семейному.

– Инна у нас девушка столичная, деликатная, – вступает мама. В её голосе слышится нервный смешок. Пытается сгладить ситуацию, но делает только хуже.

– Деликатность – от бедности, – философски замечает Виктор Петрович. Его нога под столом находит мою и настойчиво прижимается. – Я научу тебя жить по-простому. Без этих твоих московских заморочек.

Я вскакиваю с табуретки, как ошпаренная. Стол дрожит, стекло звенит.

– Хватит! – мой голос срывается на крик. – Уберите свою ногу!

В комнате повисает гробовая тишина. Лицо Виктора багровеет. Мама смотрит на меня глазами дикой кошки. В них не защита котёнка, а ярость.

– Инна, что ты себе позволяешь! – шипит она. – Извинись перед Виктором Петровичем!

– Перед ним? – чувствую, как меня начинает трясти. – Он ко мне пристаёт, а я должна извиняться?

– Он тебя по-отечески приласкать хотел! – кричит мама, вскакивая с места. – А ты ведёшь себя как… как шлюха! С Лёней не получилось, вот и ищешь, на ком бы повиснуть! Даже на моего мужчину глаз положила!

От её слов перехватывает дыхание. Это уже не обида. Это предательство. Холодная, расчётливая попытка избавиться от неугодного человека. Когда она стала такой? От обиды впадаю в ступор. Что со мною не так? Шепчу, борясь с подступающими слезами:

– Мама, ты что говоришь…

– Вон из моего дома! – она указывает пальцем на дверь. Родное лицо искажено злобой. – Собирай манатки и проваливай! Разрушила свою жизнь, теперь принялась за мою? Не позволю! Вали к своей тётке, если она тебя примет! А у меня тебе нечего делать!

Я стою, не в силах пошевелиться. Виктор Петрович с довольным видом наливает себе коньяк. Он достиг цели. Показал, кто теперь здесь хозяин.

Закусываю губу. Хорёк не увидит насколько мне больно!

Ничего не говоря, поворачиваюсь, иду в зал. Сгребаю свои старые вещи в чемодан. Руки дрожат, но слёз нет. Только ледяное, яростное спокойствие. Москва вышвырнула меня. Теперь вышвырнул родной дом.

Захлопывая за собой дверь, слышу, как мама говорит любовнику плаксивым голосом:

– Прости её, Витенька… Испортилась она в Москве, совсем испортилась…

Выхожу из подъезда в ночь. Холодно. Остаюсь одна на пустынной улице с чемоданом бесполезного прошлого. Прикидываю, сколько денег осталось на карте. Отель для безработной брошенки – непозволительная роскошь. Куда идти? Только к тётке, Наталье Петровне. Последняя надежда. Прибежище.

Ирония судьбы достигает своего апогея. Мне двадцать три года, а я, как бездомный щенок, которого выгнали на мороз. Сначала предали любимый мужчина и лучшая подруга, а теперь – родная мать. Бормочу под нос с привычным сарказмом:

– Браво, Инна. Браво! Ты побила все рекорды по наивному идиотизму. Надеюсь, тебе это нравится…

Глава 3

Инна

Тихонько стучу в дверь тёти Натальи. Ощущение края пропасти. Последний шаг перед пустотой. Если она не откроет, придётся сесть на холодные ступеньки подъезда и раствориться в темноте. Но дверь открывается. Передо мной стоит тётя, в старом чистом халате, с распущенными прядями светлых волос с пробивающейся сединой. Карие глаза округляются от удивления и мгновенно наполняются тревогой.

– Иннуся? Господи, что случилось? Заходи скорее, заходи!

Отступает, впуская меня в маленькую квартирку. Пахнет травяным чаем, воском и старыми книгами. Иначе, чем у мамы. Тут запах уютного покоя.

– Мама выгнала, – выпаливаю срывающимся голосом.

Тётя Наталья не спрашивает «почему». Она обнимает меня, гладит по волосам, как в детстве.

– Ничего, детка. Всё наладится. Живи со мной, сколько захочешь. Это твой дом.

Ком подкатывает к горлу. Глаза наполняются слезами. Перед тётей не нужно играть в «железную леди». И я плачу. Впервые за эти дни – горько, безнадёжно, до изнеможения. Она не разжимает объятий, пока спазмы не утихают. Пока я не остаюсь оболочкой прежней Инны, прислонившейся к худенькому плечу бездетной родственницы.

Моя новая реальность начинается наутро. Комната тёти Натальи – бывшая гостиная, заставлена книгами. Чемодан с устаревшими нарядами стоит в углу, как насмешка. Открываю его, перебираю. Это одежда другой Инны – уверенной, счастливой провинциалки, любимой дочери. Та Инна умерла в кабинете московской квартиры.

Я запихиваю чемодан на верхнюю полку шкафа, подальше с глаз. Достаю старую спортивную сумку, оставленную у тёти когда-то, перед отъездом в столицу. В ней – потёртые джинсы, несколько простых футболок, бесформенный свитер. Одежда школьницы, мечтающей о большой жизни. Теперь это всё, что у меня есть. Ирония настолько горькая, что хочется смеяться.

Деньги на карте тают на глазах. Нужно искать работу. Я открываю местные сайты, группы в соцсетях. Вакансий – кот наплакал. Продавец в магазин «Всё по 59», кассир в супермаркет, оператор на телефоне. Везде пишут о кандидатах с опытом. Мой опыт работы в офисе компании миллионера здесь никому не нужен. Это как предложить самурайский меч для разделки курицы.

Тётя Наталья подкармливает меня, но я вижу, что она сама едва сводит концы с концами на скромную учительскую пенсию. Я не могу сидеть у неё на шее. Гордость, что не позволила мне остаться с Королёвым, теперь гонит меня на любую работу.

Выхожу в город. Каждый поход по делам – пытка. Городок маленький, все друг друга знают. Я чувствую на себе любопытные взгляды. Шепотки за спиной, которые обрываются, стоит мне обернуться.

– Смотри, это же Лядова… Из Москвы вернулась…

– Слышала, жених её кинул… Богатый…

– А чего она хотела? Гордая, да дура! Была бы умнее, смогла б удержать…

– В какой-то дряни ходит… Видно, не шибко-то он её одаривал…

Я иду, сгорбившись, стараясь уменьшиться, стать невидимее. Слишком потёртые джинсы и кеды кажутся здесь клеймом. Чувствую себя оборванкой. Не больше, не в материальном смысле, а в душевном. Я – выброшенная за ненадобностью, поношенная вещь, которую рассматривают с любопытством и брезгливостью.

Прохожу мимо кафе «У Озера». Именно здесь мы, будучи школьниками, собирались после выпускного, мечтали об успешном будущем. Тогда я смотрела на официанток с лёгкой