Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

придумали. Девчонки смеялись, ребята подшучивали друг над другом, а Дан ловил себя на том, что внутри нет тяжести прощания. Есть тепло. Есть движение. Есть правильное чувство: это не конец, а хороший разворот сюжета.

* * *

Прогулка, конечно, рано или поздно упирается в главное — в голод. А когда гуляет компания из футболистов, девчонок и молодых организмов, слово «голод» надо писать крупно и с уважением.

Кафе на набережной приняли их с пониманием, хотя официант сначала посмотрел на эту делегацию так, будто мысленно проверял, хватит ли запасов уважаемому заведению до утра.

Хватило. Но не сразу.

Столы сдвинули, расселись тесно, шумно, весело. С моря тянуло теплым воздухом. Где-то звякала посуда, за соседними столиками оборачивались, узнавали, шептались. А у них уже пошел заказ.

* * *

Шашлыки — тыкя и люля.

Кутабы — с зеленью, мясом, тыквой.

Зелень — конечно.

Апшеронские помидоры — обязательно.

Чай — само собой.

Сладости — ну а как без пахлавы.

* * *

— И еще всего побольше, — невозмутимо добавил Дан.

Официант посмотрел на него с уважением человека, который встретил достойного противника.

— Вы команда? — спросил он.

— Хуже, — ответил Добровольский. — Мы после прогулки.

Когда принесли первую зелень и помидоры, Лемиш вздохнул так трагично, будто полжизни голодал в пустыне.

— Не трогай тарелку взглядом, — сказала Наташа. — Она боится.

— Я ее, между прочим, обожаю, — ответил Лемиш.

— Вот именно поэтому и боится.

За столом сразу пошли разговоры — без плана, без центра, живыми волнами. Вспоминали матч, спорили о голах, хвалили дубль, шутили о будущей Европе, но никто не говорил напрямую, куда именно едут трое.

И это уже стало отдельной игрой.

— Ну что, — сказал Дан, глядя на Касумова, Кадырова, Лемиша и Вели, — город вам оставляем. Присмотрите тут.

— Не уроните, — добавил Панчик.

— И поливайте, — сухо сказал Добровольский. — Особенно центр поля.

— А вы где поливать будете? — тут же спросил Лемиш.

Троица — Дан, Панчик, Добровольский — переглянулась.

И вот это их синхронное молчание сразу всех насторожило и рассмешило одновременно.

— Секреты, — пропела Маша.

— Государственная тайна, — кивнул Дан.

— С международным акцентом, — добавил Добровольский.

— Встретимся там, — спокойно сказал Панчик.

— Где там? — не выдержал Кадыров.

— Там, — повторил Панчик с тем самым лицом человека, который может скрывать не только трансфер, но и место хранения золота инков.

Все засмеялись.

Шашлык пришел вовремя, потому что еще пара минут — и молодежь начала бы есть приборы.

Тыкя было сочным, ароматным, с правильной корочкой. Люля — вообще опасная вещь, потому что с ней трудно вовремя остановиться. Кутабы исчезали со скоростью, недостойной культурных людей. Зелень хрустела, помидоры пахли так, что Несса после первого кусочка закрыла глаза и сказала:

— Я теперь понимаю, почему вы отсюда не хотите уезжать.

— Мы хотим, — ответил Дан. — Просто берем лучшее с собой. В памяти, в привычках и в животе.

— А пахлаву тоже в память? — спросила Маша.

— Нет, пахлаву в меня.

Оля тихо рассмеялась, Лена качнула головой:

— И как ты в такой комплектации бегаешь?

— На любви и обмене веществ, — серьезно сказал Дан.

— Врун, — ласково сказала Оля.

— Художественно одаренный.

Чай принесли в стаканах с подстаканниками, сладости разложили на больших тарелках. За окном темнело, набережная мерцала огнями, море дышало спокойно, и в какой-то момент разговоры стали тише. Не потому что грустно. Потому что хорошо.

Они действительно прощались с городом.

Не с надрывом. Не с тяжелыми словами. А как прощаются с домом перед дорогой, зная, что у дома хорошая память и крепкий характер. Он дождется.

Дан смотрел на своих друзей, на девчонок, на этот стол, на чай, на руки, тянущиеся к пахлаве, на бесконечные подколы и смех, и думал, что богатство выглядит примерно так. Не в подарках, не в контрактах, не в слухах про «Барселону» и «Монако». Вот так. В живых людях рядом. В общей еде. В том, что все свои и никому не надо притворяться.

* * *

Поздно вечером шум разошелся, друзья уехали и разбрелись, город за окнами стал тише, и в квартире остались только они.

Он и его пятерка муз.

Иногда счастье — это не шторм, не фейерверк, не рев стадиона. Иногда счастье — это просто комната, теплый свет, чай, что-то вкусное на столе и люди, рядом с которыми не надо быть ни героем, ни звездой, ни символом эпохи. Можно просто быть собой.

Они расселись кто где. Маша, конечно, не села нормально, а устроилась поперек кресла, как декоративная катастрофа. Наташа подтянула ноги на диван и обняла колени. Оля разливала чай так спокойно, будто этим движением наводила порядок во всей вселенной. Лена сидела рядом с Даном, прислонившись плечом. Несса, тихая и светлая, держала чашку обеими руками и с любопытством слушала, как остальные вспоминают какие-то бакинские истории, в которые она уже вошла почти без шва.

Для четверых из них этот город был родным.

Для Маши и Нессы — уже давно не чужим.

— Странно, — сказала Оля. — Я еще не уехала, а уже скучаю.

— Это потому что ты организованный человек, — ответил Дан. — Ты скучаешь заранее по графику.

— А ты? — спросила Лена.

Он посмотрел в окно, где в темноте угадывались огни города.

— А я пока нет. Я еще здесь. Я скучать начну потом. Наверное, где-нибудь посреди моря. В самый неподходящий момент.

— То есть романтично, — сказала Маша.

— То есть внезапно, — поправил он.

Наташа усмехнулась:

— Он будет стоять на палубе, смотреть вдаль и делать вид, что весь такой суровый капитан.

— Я и есть суровый капитан.

— Угу. С пятью музами и коробкой пахлавы.

— Не раскрывай военные тайны.

Они смеялись тихо, почти домашне. Без зрителей, без стадиона, без необходимости кому-то что-то доказывать.

Потом разговор сам собой свернул к дороге.

Франция. Яхта. Города по пути. Море. Река. Порты. Пляжи. Рынки. Футбол. Все это уже не было мечтой — было ближайшим будущим, которое стояло у двери, переминалось с ноги на ногу и намекало: ну что, готовы?

— А ты правда знаешь весь маршрут? — спросила Несса.

— В общих чертах.

— Это значит нет,