Обледенелый мост - Любен Станев

Следующие два ряда были заполнены молодыми людьми в гражданском, чьи плотно сомкнутые спины подсказывали, с какой целью они находятся здесь. Несомненно, эти люди охраняли нацистского главаря, отделяя его живой стеной от прочих граждан Мюнхена.

Дикс двинулся по дорожке, мягко поскрипывая лакированными ботинками. Мимоходом он ловил на себе любопытные взгляды благородных дам, напоминающих породистых борзых, — штатских в черных костюмах и военных с аксельбантами и ленточками на груди. Подойдя к первому ряду, Дикс остановился и чуть кашлянул. Он знал, что сейчас за ним наблюдает вся элита города, и это доставляло ему удовольствие.

Геринг тотчас повернул к нему свою короткую шею — у него была быстрая реакция, приобретенная, вероятно, за многие годы увлечения охотой, — увидел его и фамильярно, рукой, сделал знак сесть. Но прежде чем Дикс опустился на скамью, премьер-министр пробубнил слегка приглушенным голосом:

— Служба восхитительная. Послушайте. Не будете жалеть.

Дикс усмехнулся: он знал эту привычку шефа бубнить, когда ему хотелось замаскировать истинную цель начатого им разговора.

— Надеюсь! — сказал Дикс, медленно расстегивая пуговицы пальто.

Рождественская месса была поистине великолепна. На возвышении перед алтарем, вполоборота к собравшимся, стояли три священника — на их рясах в полумраке поблескивали кресты, вышитые золотыми и серебряными нитями; они пели красивыми сочными баритонами то в один, то в два голоса, поочередно подхватывая мелодию, которая росла, делалась все мощнее.

И Дикс подумал, что, должно быть, очарование, волшебство церковного пения и состоит именно в непрерывном варьировании мелодии, в постоянном чередовании партий солиста и всего хора. Однако, несмотря на все возраставшую патетику, пение казалось ему лишенным земной драматичности, манера исполнения носила скорее условный, успокаивающий характер. Это ощущение усиливал и чистый, звонкий детский хор, по временам звучавший с балкона напротив алтаря — там стояло несколько десятков мальчиков в длинных белых одеяниях, четко выделявшихся своей белизной в полумраке. А над всем этим властвовали, медленно переливаясь, густые, тяжелые звуки органа, одного из крупнейших старинных органов Германии, на котором некогда играли и Бетховен, и Густав Малер.

Дикс сидел, удобно откинувшись на спинку скамьи, и с интересом наблюдал за своим соседом. Геринг, устремив взгляд в раскрытый перед ним молитвенник, внимательно следил за текстом. Жирным указательным пальцем он медленно двигал по листу тонкой, почти папиросной, бумаги, и перстни на его руках поблескивали резкими, короткими всполохами. Толстые губы шептали что-то, голова немного склонилась набок, левая рука благоговейно лежала на огромной, увешанной орденами груди.

Едва уловимая насмешка промелькнула в глазах Дикса. Мог ли Геринг быть искренним в этот момент? Или же, слившись в молитвенном экстазе с прочими людьми, он продолжал разыгрывать комедию, привлекая к себе взгляды окружающих и возбуждая восхищение и преклонение? Трудно было ответить на этот вопрос. Как и в других случаях, Геринг раздваивался между безграничной суетностью и откровенным религиозным порывом своей экспансивной и в то же время сентиментальной натуры. Диксу даже показалось, будто в глазах шефа блеснули слезы.

Под впечатлением столь необычайного поведения Геринга, под воздействием бесконечной покоряющей стихии музыки, совершаемых таинств и живого, осязаемого полумрака Дикс испытал приятное волнение: его охватило чувство превосходства над всеми этими находящимися по соседству, утопающими в полумраке людьми.

Было что-то возбуждающее, демонстративное в том, что он, Вольф Александр Дикс, сын бывшего учителя-социалиста, сам состоявший в молодые годы в социалистической партии и прослуживший несколько лет в министерстве социалиста Северинга, сидел сейчас в первом ряду знаменитого мюнхенского собора возле второго человека рейха, которого, как и его, охраняли верные гвардейцы.

Дикс внимательно осмотрелся вокруг — внезапно захотелось удостовериться, что все это правда, реальность! И, когда он увидел огромное пространство полутемного зала, в его глазах блеснули живые радостные искорки, которых, однако, никто не успел заметить.

4.

По окончании службы они уселись в большой черный «мерседес» и двинулись по оживленным улицам города.

Геринг был возбужден, говорил об облагораживающей, активизирующей стихии религиозных служб, о том, что величественные соборы, гремящие ограны и внушительные мужские хоры призваны вдохновлять германскую нацию на осуществление ее исторической миссии на земле.

Спустя некоторое время он принялся беспокойно оглядываться по сторонам, опустил массивное разделительное стекло и ткнул шофера пальцем в спину.

— Опять забыли — это шоссе в ремонте. Сверните на верхнее!

Потом, нахмурившись, внезапно уставился взглядом в пространство и застыл, развалившись, заняв своими толстыми ляжками две трети сиденья.

— Какая иная религия, кроме католической, в состоянии постичь это? Неужели с помощью нелепых и смешных языческих обрядов, извлеченных из праха прошлого, можно воздействовать на нашу молодежь, на мужчин и женщин современной Германии?

Дикс догадался, что Геринг, вероятно, имеет в виду намерение фюрера ввести в стране древнегерманскую религию бога Вотана. И от этого намека, а также потому, что шеф позабыл поднять стекло и шофер мог слышать их разговор, Дикс испытывал некоторую неловкость. Он попросил разрешения закурить и осторожно поднял блестящую крышку пепельницы.

Наступила тишина. Слышался лишь равномерный шум мотора приглушенный и несколько смягченный: они уже покинули город и подымались в горы по узкому шоссе среди высоких, покрытых снегом сосен.

Дикс жадно глотал сигаретный дым и стряхивал пепел в металлическую коробочку настолько сосредоточенно, будто крайне важным было не уронить ни единой пылинки на пестрый коврик под ногами. Все его чувства были обострены до предела. Он не знал еще, к чему клонит Геринг и зачем столь срочно вызвал его к себе, но ему было приятно ощущать, как машина углубляется в зимнюю тишину гор. В этом безмолвном скольжении между деревьями, вдали от людских глаз, было нечто таинственное, действовавшее на него возбуждающе и многообещающе.

Он прибыл в красивый охотничий замок Геринга и через несколько минут уже сидели возле низкого столика перед огромным пылающим камином, стены просторного зала были в изобилии увешаны охотничьими трофеями, дорогими картинами.

Геринг подал гостю тяжелую хрустальную рюмку с коньяком и, подняв свою, поздравил с благополучным прибытием. Потом зажег сигару и начал тихим, необычно озабоченным голосом:

— Прошу извинить меня за то, что я испортил вам рождество, Дикс, но дело серьезное и не терпит отлагательств… Вам, вероятно, известно, что вчера вечером закончился Лейпцигский процесс. Наша партия и подавляющее большинство народа недовольны приговором и никогда не примирятся с тем, что отъявленный враг Германии оправдан.

Дикс беспокойно задвигался в мягком кресле. Вчера он слышал по радио сообщение о завершении процесса, но ему ни на мгновение не приходило в голову, что Геринг мог вызвать его в связи с этим. Он все еще не понимал, что же