Хирург из будущего - Федор Серегин

Я ведь не историк флота. В моей голове всегда обитали только общие контуры: даты ключевых событий, фамилии вождей, важнейшие события. А тут — Дурново, Морозов, Кольцов — они сидели где-то глубоко, будто я всегда их знал.

Я поднёс ладони к лицу. От пальцев пахло махоркой, так резко и сухо, но знакомо до головокружения. Я не курил махорку никогда в жизни. Даже сигареты бросил после первой командировки. А тут я знал этот запах, знал, как скручивать козью ножку. Откуда?

И Морозов. Когда он назвался, я ведь напрягся. Но я уже знал его имя. Знал, что он с Балтики, из Кронштадта, что у него двое детей и что он вечно ворчит, но никогда не жалуется. Откуда?

В голове будто распахнулась незаметная дверца, и оттуда хлынули чужие воспоминания.

— Господи… — прошептал я, растирая лоб.

Это не я их помню. Это тело помнит. Тело младшего судового врача Семёна Туманова. Его мозг, его нейронные связи. Они никуда не делись — остались, когда моё сознание влезло в эту черепную коробку. Как будто поставили новую операционную систему поверх старой, не удалив прежнюю. И теперь все файлы оттуда мне доступны. Только в беспорядке, разбросанные.

Мышечная память, рефлексы, имена и лица. Даже вкусовые ощущения — я вдруг вспомнил, как вчера (для этого тела вчера) ел флотский борщ. Вкус капусты и жира. Я не хочу этого помнить, а помню.

И одновременно мои собственные воспоминания: Сашка, палата, изолиния, операции… Они здесь же, сверху, яркие и чёткие. Два пласта. Два «я». Только одно подчиняется, а второе шумит фоном.

Я попытался копнуть глубже. Что из своего будущего я знаю о прадеде? Дед, старый Семён Семёнович, сидит на кухне, стучит тростью и рассказывает: «Мой отец в Цусиме был судовым врачом. Спасся чудом. Если б не спасся нас бы и не было всех сейчас». И фотография: мутная, с заломами, молодой мужчина с усами в форме. Подпись: «С. С. Тумановъ». И всё. Детали стёрлись.

А теперь эти детали лезут изнутри. Запах махорки. Имя боцмана. Шрам на лбу у Дурново, который я заметил, ещё когда разрезал ему штанину.

— Вашбродь? — раздалось над ухом.

Я дёрнулся.

Морозов стоял рядом и смотрел с опаской.

— Вы чего? Вам бы поесть, что ли. Бой-то кончился пока. Я камбуз нашёл, там печка целая. Кашу могу сварганить.

— Кашу? — я с трудом оторвал ладони от лица.

— Гречневую, с маслом. И чай. Чай у нас есть, с сахаром.

— Давай кашу. И чай тоже буду. — Я помедлил. — Морозов.

— Чего?

— Ты из Кронштадта, верно?

Он замер.

— Так точно. Вы запомнили?

— Да, ты говорил. Я просто не сразу вспомнил.

Морозов недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал. Ушёл.

А я остался сидеть на ящике и думать: если я помню то, что помнит это тело, я могу этим пользоваться. Только аккуратно. Не спалиться. Иначе примут за сумасшедшего или что хуже за шпиона.

На палубу вышел молодой офицер с перевязанной головой. Повязка уже запачкалась, на виске проступило свежее пятнышко. Он двигался быстро, и на лице у него была странная смесь восторга и ужаса. Так выглядят студенты-медики после первой успешной операции: только что видели смерть, но уже готовы обсуждать технику.

— Господин врач! — окликнул он. — Мичман Кольцов, Алексей Степанович. Я слышал, что вы сделали с командиром! Это невероятно!

Я поднял голову. Кольцов. Имя знакомое. Теперь хоть понятно откуда.

— Что у нас с рулём? — спросил я хмуро.

— Ремонтируют! — он не сбавил тона. — Двое рулевых убиты, ещё один ранен. Но унтер-офицер говорит, к утру восстановят. Повезло, что машина не встала. А вы… как вы это сделали? У вас даже рука не дрогнула!

— Дрогнула. Ещё как дрогнула. Просто меньше, чем у вас.

— Но артерия! Вы пережали пальцем! Где такому учат?

Вот он, первый тест. Сколько их ещё будет…

— В медицинском институте, — ответил я ровно. — А ещё в госпитале и на войне. Но вам это знать незачем.

Кольцов запнулся.

— Вы… — начал он и осёкся. — Простите, когда вы стали таким резким?

— Когда устал. И когда вокруг люди мрут. Доложите обстановку.

Он взял себя в руки — видно было, как по-офицерски напряглась спина.

— Потери: двое убитых в машинном, девять раненых, включая командира. «Бравый» лишился кормового орудия, руля и части обшивки. Но держимся. Командир без сознания, старший офицер убит. Остался я, мичман Кольцов, и лейтенант… лейтенанта тоже нет. Так что я за старшего.

— Поздравляю, — сказал я без иронии. — Тяжело быть капитаном в двадцать… сколько вам?

— Двадцать три.

— Отлично. Курс на Владивосток?

— Так точно. Прорыв.

— Прорыв это по-флотски. — Я поднялся, придерживаясь за переборку. — По-медицински: трое при смерти, остальные дотянут, если повезёт.

Кольцов открыл рот, но ничего не сказал. Я пошёл в кают-компанию, бросив через плечо:

— Идите, мичман. На вас корабль.

В кают-компании меня встретили семеро раненых. Они лежали на тюфяках прямо на полу — стол был занят под инструменты, да и качка не позволяла класть людей без креплений. Я осмотрел каждого. Триаж в действии.

Первым — безнадёжный. Матрос лет сорока, осколок в позвоночнике, грудной отдел. Он лежал на спине и дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась, живот нет. Ниже пупка ничего. Я опустился рядом, взял за запястье. Пульс слабый, но ровный.

— Болит? — спросил я тихо.

— Не чую, вашбродь. — Голос у него был спокойный, почти умиротворённый. — Ноги как чужие. И не холодно даже.

— Это хорошо. — Я достал из сундука ампулу с морфином, набрал в шприц. — Сейчас станет ещё лучше. Поспишь.

Он чуть кивнул. Я ввёл раствор. Через минуту он задышал глубже и затих. Морозов перекрестился.

— Безнадёжен? — спросил он шёпотом.

— Да. Часа два-три, потом остановка дыхания. Я не могу срастить спинной мозг. Никто не может. Даже у нас, в буду… — я осёкся. — Даже в Петербурге не могут.

Следующий парнишка с животом. Светловолосый, лет девятнадцати. Кожа бледная, губы сухие, пульс частит, но стабильный. Внутреннее кровотечение. Я пропальпировал живот: твёрдый, болезненный при малейшем касании. Перитонит ещё не разлитой, но уже близко.

— Этого беру первым. — Я выпрямился, вытер руки ветошью. — Готовьте стол. Морозов, будешь ассистировать.

— Я? —