Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

— Ну тогда я тебе хлеба принесу, — решил он. — Раз довольствия нету.

Я постоял, пока двор не опустел, и вернулся в мастерскую.

Внутри уже посветлело, и лампа под жестяным конусом сделалась ненужной и жёлтой. Машина стояла над ямой: тяжёлая, мёртвая, с висящим поддоном и с той самой шпилькой, свёрнутой под корень.

Я спустился, лёг на спину и стал глядеть на неё снизу. Снизу машина не притворяется — оттого мне всегда и работалось из ямы спокойнее, чем сверху.

Я протянул руку и положил ладонь на картер — там, где стоял номер.

Металл был холодный.

До жатвы оставалось двадцать два дня.

Глава 2

«Стружка»

Наряда мне не дали, и это оказалось первой хорошей новостью за то утро. Раз наряда нет, то и спроса нет. Раз спроса нет, то и стоять над душой никто не станет: человек, за которым не числится работа, в казённом хозяйстве делается невидимым, и в этой невидимости, если ею правильно распорядиться, можно успеть довольно много.

Я начал с масла. Ведро с чёрной жижей стояло в яме с той самой ночи. Я вытащил его наверх, поставил на верстак под лампу и накрыл дощечкой, чтоб не сыпалось сверху. Масло надо отстоять, а отстаивается оно не быстро, часа три-четыре, и всё это время лучше заниматься чем-нибудь другим и к ведру не подходить.

Другого хватало. Поддон висел на двух шпильках, и снять его мне удалось не сразу: прокладка прикипела намертво, и она рвалась слоями. Я скоблил её обломком ножовочного полотна, держа под фланцем ладонь. Если такая прокладка сорвётся целым куском, она уйдёт вниз, а внизу масляный приёмник, и вылавливать её оттуда дольше, чем скоблить сейчас.

Я разложил на верстаке кусок брезента и стал класть на него снятое в том порядке, в каком снимал: слева направо, крышками кверху, крепёж к своей детали. Молодые кладут крепёж в банку, и банка потом стоит с горстью гаек, из которых половина лишняя, а половина не оттуда. Старики кладут крепёж рядом. Разница между этими двумя способами становится видна на четвёртый день сборки, когда человек берёт болт и не может вспомнить, короткий он был или длинный, а вспомнить надо, потому что длинный в этом месте упрётся в рубашку и головку поведёт.

Я, если считать вместе с той жизнью, собирал такие двигатели тридцать один год. И ни разу не пожалел, что кладу рядом.

К девяти у меня кончился ключ. То есть ключи были, а нужного не было. Нужен был съёмник, и я пошёл его искать — сперва в кладовую, поскольку человек я в этом хозяйстве был новый и порядков ещё не знал.

Кладовая помещалась в пристройке с одним окошком, забранным решёткой, и за окошком сидел мужичок лет шестидесяти, в нарукавниках, при счётах и при амбарной книге.

— Здравствуйте. Мне бы съёмник, двухлапый, если есть.

— Наряд, — ответил мужичок.

— Наряда нету.

Он оторвался от книги, и на лице у него обозначился живой интерес.

— Как это нету?

— Не выписали.

— А кто ж ты тогда? — Недоумение у него было искреннее, почти сочувственное. — Ты пойми, милый. Ежели у человека наряд, я вижу: вот работа, вот человек, вот я ему по этой работе выдаю. А ежели наряда нету, я вижу одного тебя. А тебя одного мне выдавать не на что. Тебя одного и в книгу записать некуда.

— Запишите на машину. На двадцать вторую, она в мастерской стоит.

— Она не в работе. Она в акте. — Он даже развёл руками, показывая, до чего всё безнадёжно. — По ней комиссия будет. А раз комиссия, я на неё ничего выдать не могу, потому что придёт комиссия и спросит: Пантелей Фомич, а на каком основании вы на актированную машину инструмент выдали? И что я ей отвечу?

— Что инструмент вернули в тот же день.

— Так это когда ещё будет. А спросят раньше.

Он вздохнул и придвинул к себе счёты, показывая, что разговор окончен. Потом передумал.

— Ты вот что, — прибавил он тише. — Ты к Спиридону сходи. У него по книге ничего не числится, у него всё своё. Он тебе или сделает, или пошлёт. Тут уж как поглядит.

На этом мы расстались, довольные друг другом. Он остался при своей книге, я — при своём вопросе, и оба понимали, что человек он неплохой, а порядок есть порядок.

На Пантелея Фомича я, между прочим, не в обиде до сих пор. Человек честно и совершенно бесплатно объяснил мне устройство мира, а за такие уроки в другом месте берут дорого.

Порядок этот, если разобраться, устроен без единой глупости. Инструмент выдают под работу, работу оформляют нарядом, наряд подписывает бригадир. И только в самом конце цепочки обнаруживается человек, которому бригадир наряда не выпишет, а работа у него всё-таки есть. Такого человека система не запрещает. Она его просто не предусматривает — и потому он может делать что угодно.

* * *

Кузницу я услышал раньше, чем увидел: там били по железу, били не спеша, с промежутками. Так бьёт человек, у которого заготовка ещё горячая и торопиться некуда.

Внутри стояла темнота и жара, пахло угаром и окалиной. У наковальни работал старик — невысокий, сухой, борода клином, левый глаз затянут белым. Он положил заготовку в горн, качнул рычагом мехов и только после этого повернулся ко мне.

— Ну.

— Спиридон Игнатьич, мне бы съёмник. Двухлапый.

— А в кладовой чего?

— Наряд просят.

— И правильно просят. — Он вытер руки о фартук. — Пантелей Фомич человек аккуратный. Он у нас в тридцать восьмом годе гвозди по счёту выдавал, и не потому, что жалко, а потому, что за гвозди спрашивали. С тех пор так и живёт: спрашивали давно, а он до сих пор осторожничает. Ты его не ругай, Егорша. Ругай того, кто спрашивал.

— Я и не ругаю.

— Ну и не ругай.

Он вытащил заготовку, положил на наковальню и ударил — раз, другой, коротко.

— Съёмника у меня нету. Есть железо.

— Мне лапы. Две, вот такой длины, с загибом на конце. Остальное соберу сам, у меня шпилька есть.

— Шпилька, — повторил старик. — Резьба какая?

— Двенадцать.

— Не