Не трогай нас - Михаил Натанович Айзенберг

Прибегает ветер с топором,

как лесник с потомственным недугом,

и на небе покати шаром —

шар за шаром в левый дальний угол.

«Холодное лето. И убыль…»

Холодное лето. И убыль

вечернего света.

И прибыль собачьего лая.

И как отзываться на это,

уйти не желая?

И трудно так сразу.

И лето

заходит в последнюю фазу —

не в желтом еще, а в зеленом,

но с видимым полунаклоном.

И надо стараться.

Пускай и тебя прохватило

осенней прохладцей.

Пусть только для чести мундира,

но надо стараться.

«Здесь облака надежно не застыли…»

Здесь облака надежно не застыли,

недрогнувший не вывешен отвес,

и тишина из золотой пустыни

нам лестницу не строит до небес.

На долгий срок мы отданы метелям,

как рукавицы ходим по рукам.

Но все-таки недаром он затеян —

обменный фонд из бусин и зеркал.

Из сточных вод мы выбрались сухими,

и мне уже не страшно одному.

Хоть пару слов шепни на суахили —

не знаю как, но знаю, что пойму.

Электрики

Снабженные железными когтями,

как шпорами особого литья,

они сначала назвались братья´ ми,

но выяснилось: те еще братья´.

Как за победы на плохой войне,

у них на теле темные медали —

на животе, но больше на спине.

Мы никогда такого не видали.

Воспоминанье – я его гоню,

но не уходит, требуя расплаты.

Они чуть что вскочили, бесноваты,

и в зубы – как дареному коню.

И вот они на лодке, как в ладье,

а мы на деревенской волокуше.

Они от нас уплыли по воде,

а мы за ними двинулись по суше.

И больше нас не видели нигде.

«Тихо говорят, вкрадчиво…»

Тихо говорят, вкрадчиво:

это не твоя вотчина

и не для тебя складчина.

Вот и ничего страшного,

если не возьмут с каждого;

если в ход идет разное,

да и не всегда редкое —

терпкое твое красное.

Белое идет крепкое.

Тут и возразить нечего,

только свет гасить с вечера.

Или говорят ласково:

все теперь пойдет наскоро,

не зажжет окно звездками —

серыми зашьет досками.

«С кем-то едва возможно, а с нами запросто…»

С кем-то едва возможно, а с нами запросто.

С кем-то навряд ли, а с нами да ради бога.

Если осталась пара минут до запуска,

то, согласитесь, это совсем не много.

Вас ожидает свидание с первыми встречными

с их чебуречными полускрытыми,

в помощь кому и мы своими словечками

и второпях накарябанными инскриптами.

Старое стихотворение

И во сне при зашедшей луне,

где особенный свет вполнакала,

ничего не сказали при мне,

только темная зелень сверкала.

У неузнанной тени родной

там, похоже, ни друга, ни брата.

И рыдает, что трудно одной,

но сегодняшней встрече не рада.

Чтобы я догадаться не смог,

чтобы тайна не вышла наружу,

замотал ее в темный платок

этот сон, разрывающий душу.

Я-то мигом, я рядом, я здесь.

И прошу, обливаясь слезами,

чтоб открыли мне, кто она есть, —

чтобы темный платок развязали.

Прошедшее продолженное

1

Это южный берег и летний морок.

Сколько лет никак не уйдет растрава:

замирает сердце, летит на шорох,

словно бражник на полотно экрана.

И уже нельзя поменять местами

затяжную ночь, что давно настала,

и соседку с сахарными устами

в темноте открытого кинозала.

Вспоминаешь мрак со змеиным жалом,

на душе оставленную зарубку.

Сорок лет томящим бесплотным жаром

раздувает шаль, занавеску, юбку.

2

А бульвар открывает дорогу к пляжам.

Путь не так уж прям, но уж как занятен.

И с каким встречаешься тайным стражем

в огневых наплывах дрожащих пятен.

Пусть его здороваться не учили —

уронил намек, да никто не поднял.

Он как бог морской в офицерском чине

на тебя идет по широким сходням.

«Если себя не выроню…»

Если себя не выроню,

яму себе не вырою —

похожу еще, похожу

по всему этажу.

Кажется, где-то рядом

тихий шумок припрятан,

а какой, не скажу.

Кажется, бесконечно

черная там овечка

мелкой поступью робкой

ходит за загородкой.

Кружит ее, наверное,

шороха шагомер.

Жизнь еще беспримерна —

не с кого брать пример,

чтобы для всех потерянным

камнем не стать и деревом,

снегом не стать и инеем.

С прежним остаться именем.

3

«Такая быль, что хуже небылиц…»

Такая быль, что хуже небылиц,

когда когтями в пыточном угаре

всех нежных душ, всех драгоценных лиц

касаются безжалостные твари.

В послушно проступившей тишине

они следят бессонными зрачками

из оболочек в скользкой чешуе,

украшенной имперскими значками.

«Дети-голуби селятся в голубятнях…»

Дети-голуби селятся в голубятнях,

поднимаясь