Кафе "Таро" в Косом переулке - Натали Галигай

человека с драконьим узором на коже, который держал её в клетке много лет. Не как пленницу — как редкую птицу: кормил с рук, гладил по волосам, убивал всякого, кто пытался её освободить.

А потом она привыкла, перестала бояться, начала ждать его шагов за дверью с глупым, больным трепетом в груди. Стокгольмский синдром, так это называется, но через семьсот лет слова теряют смысл, а чувства притупляются.

Тот Эш-дракон, её мучитель и её единственная любовь, умер у неё на руках. Жгучая капля его крови упала прямо ей на лоб и застыла там родинкой, крошечным клеймом, навсегда оставшимся с ней. В ту секунду Памела стала бессмертной. Она не просила, не хотела, не выбирала бессмертие, просто сила древнего дракона перетекла в неё в момент его смерти.

— Ты снова там, — голос Эша (второго, куклы, похожей на первого как отражение в кривом зеркале) вернул её в кафе. — В прошлом. Я вижу это по твоим глазам.

Памела моргнула и коснулась пальцем родинки на лбу — маленькой, почти незаметной капельки.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на Эша, — Избранный этого мира тоже носит шрам на лбу. Тоже получил его от умирающего существа, в его случае от Тёмного Лорда, который пытался его убить, а вместо этого отдал часть своей силы. И теперь этот мальчик вечный должник судьбы, как и я.

Она замолчала, и в её голосе проскользнула такая глубокая печаль, что даже Эш, который не должен был понимать такие вещи, замер с чашкой в руке.

— Подозреваю, что он ненавидит свою отметину... — закончила она тихо, — я свою ненавижу.

Эш молча подошёл к Памеле и сел напротив, заглядывая в глаза. Его лицо, такое похожее на лицо того, первого, но без звериного оскала и без намёка на драконью природу, смотрело на неё с тем странным выражением, которое она научилась читать как вопрос: "А я кто для тебя? Продолжение него или кто-то другой?"

Памела не ответила, как никогда не отвечала на этот немой вопрос. Вместо этого она вытянула из колоды Аркан Сила и положила её на стол между ними. Женщина, успокаивающая зверя, закрывающая пасть льву.

— Эта твоя карта, — сказала она. — Бериал оживил тебя бусиной "Сила" и своей волей. Но знаешь ли ты, что это значит?

Эш покачал головой.

— Это значит, — Памела подвинула карту к нему, — что ты учишься быть самим собой. Не программой, не куклой, не тенью того, первого Эша, а собой. Наверное, это страшно, но это единственный способ когда-нибудь стать свободным. Даже если Бериал никогда тебя не отпустит.

Она встала, заканчивая разговор. Родинка на её лбу заныла, и вторая такая же отметина — шрам в виде молнии, в ту же минуту тоже пульсировал болью на лбу мальчика, который в этот самый момент ссорился со своими друзьями в старом тёмномагическом особняке.

* * *

На Гриммо 12 Гарри зашёл, весь трясясь от нахлынувшего бешенства. Он ненавидел этот дом и раньше, пока Сириус был жив. Тогда дом был тюрьмой и болью его крёстного. Теперь, когда Сириуса не стало, дом напоминал о нём каждой каждой скрипучей половицей, каждой жестокой безделушкой, таящей в себе фамильные проклятия, не говоря уже о вздорной мамаше Блэк, что орала всякий раз, когда кто-то проходил мимо.

Но сейчас Гарри и сам не уступал Вальбурге, самозабвенно крича на Рона и Гермиону, сидящих рядком на продавленном диване в гостиной, обвиняя их так, будто они были частью заговора против него.

— Вы могли бы написать, — выкрикивал он обвинения, не обращая внимания на раскалённую боль в шраме. — Знали, что я сижу на этой чёртовой Тисовой улице с этими чёртовыми Дурслями, и схожу с ума!

— Гарри, мы не могли, — Гермиона оправдывалась неуверенно, отводила глаза на свою очередную толстенную книгу, которую держала перед собой как щит. — Орден установил протоколы безопасности... Любое сообщение могло быть перехвачено...

— Ах да, протоколы, — Гарри продолжал вопить каким-то не своим голосом. — Протоколы меня спасут! Как спасли Сириуса.

Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона положила руку ему на колено и покачала головой. Спорить с Гарри сейчас было бесполезно, он горел изнутри, и любое слово только раздувало пламя.

В гостиной повисла тишина, прерываемая только треском колдорадио на кухне, где миссис Уизли что-то готовила, а сквозь помехи пробивался голос диктора: "...несколько улиц в центре Лондона по-прежнему окутаны чёрным туманом, Министерство магии призывает граждан не покидать свои дома без крайней необходимости. Мосты в районе Сити..."

— Всё это, — Гарри обвёл рукой комнату, имея в виду не только этот дом, но и туман, и разрушения, и смерть Сириуса, и свою собственную беспомощность, — всё это его рук дело. Волан-де-Морта. Я не знаю, что он нашёл или у кого украл, но эта чёрная дрянь, которая пожирает магию... я чувствую её. Во сне... Я вижу как он стоит на крыше, сжимает в кулаке что-то маленькое, чёрное, и смеётся. А потом я просыпаюсь, и мой шрам горит так, будто кто-то тычет в него раскалённой иглой.

Гермиона и Рон переглянулись. Она медленно открыла книгу, которую держала на коленях — старый фолиант в кожаном переплёте, найденный в библиотеке Блэков, куда ей, разумеется, не стоило совать нос, и куда она залезла в первую же очередь.

— Я как-раз кое-что читала, — сказала она осторожно. — Не знаю, связано ли это с туманом, но... послушай. "Ожерелье Бериала, демона из Пандемониума, состоит из семидесяти восьми чёрных бусин, каждая из которых связана со своим арканом Таро. Бусины обладают свойством нарушать структуру магии в местах своей активации, особенно если активация произведена без должного ритуала".

Она подняла глаза на Гарри.

— Что если Волан-де-Морт смог найти одну из этих бусин. Если он активировал её — не ритуалом, а просто силой, то чёрный туман, сбои магии, разрушение мостов... всё это совпадает.

— И что с того? — Гарри ударил кулаками в старую стену, чем вызвал облако пыли. — Допустим, он нашёл бусину. Допустим, она делает всё это. Как нам это остановить? У нас нет ни такой бусины, ни ожерелья, ни демона. У