Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

скрытые ростки поэтического таланта, однако их воздействие на мое воображение оказалось столь мощным, что до сих пор, совершая ночные прогулки, я временами пристально вглядываюсь в сомнительные места; порой мне нужно совершить философское усилие, чтобы отбросить напрасные страхи[19].

«Тэм О'Шентер» был написан для капитана Гроуза; вполне вероятно, что в его основе лежит шотландская легенда, услышанная автором в юные годы от пожилой рассказчицы у камина, или, возможно, он

Зашел в старинный храм без крыши,Где мерзкий бал справляют мыши,

Или от самого капитана Гроуза, который заставил всех дрожать:

Бродячий дух, отстав от шайки,Шкодящей в полночь на лужайке,Явись к нему – и без утайкиСвои облыжныеТебе он растолкует байки(Все – чернокнижные)[20].

Здесь Бёрнс с поразительной реалистичностью изображает страхи и ужасы, подстерегающие загулявшего человека, который пробирается домой сквозь разбушевавшуюся бурю:

Здесь Чарли пал, пьянчужка местный;Замерз торговец неизвестный;Нашли здесь близко на полянкеМладенца мертвого останки;Мать Мунго здесь, над этой травкой,С собой покончила удавкой[21].

Пожалуй, это самый мощный образ ужаса – неистовый, фантастический танец ведьм, увиденный через готическое окно в руинах Кирк-Аллоуэй, где сквозь тьму пробивается причудливый свет. Сборники баллад, начиная с «Реликвий древней английской поэзии» Перси (1705)? помогали поэтам вернуться к народным источникам ужаса, пробуждая благоговейный трепет, изумление и страх. У Кольриджа в «Сказании о старом мореходе» корабль-скелет с женщиной-призраком и ее спутницей вызывает столь пронзительное ощущение одиночества посреди безбрежного моря, что полностью захватывает воображение. Сверхъестественное составляет суть поэмы; образы, почерпнутые из сновидений, резко выделяются на фоне редких реалистических деталей – маяка, церкви на утесе, отзвуков свадьбы, негромкой песни ручья под пологом леса в июне. Мы, как этот моряк, после одиночества, столь невыносимо страшного, что

Видел погибель одну пред собоюИ чувствовать близости Бога не мог[22],

– приветствуем твердую землю под ногами и уютный звон вечернего колокола. В поэме «Кристабель» читатель словно парит в мечтательной дымке – сцены здесь столь же призрачны и не от мира сего, как лунный свет, пробивающийся сквозь туман. Слова, которыми Кольридж рисует свои образы, обретают звучание изумительной музыкальной гармонии. С первых строк возникает тревожное предчувствие, а ужас, воплощенный в змеиной деве, раскрывается через ее влияние на Кристабель. Поэт намекает на зловещее с изысканной сдержанностью. В «Кубла-Хане» же перед нами открывается иная пропасть:

Из трещины проклятий шел поток,Как будто под луною там высокБыл голос женщины, что дьявола зовет[23].

Поэзия Китса зачастую окутана мистической дымкой и способна внушать трепет. Запоминающийся образ готического зала в поэме «Канун святой Агнессы»:

Но замок будто вымер… Гобелен,С картинами охоты соколиной,Качался на ветру. Взвевая тлен,Гулял сквозняк по галерее длинной,Волнами пробегал ковер, как хвост змеиный[24];

змеедева Ламия, которая напоминает Иль демону отдавшуюся фею, Иль демона, упившегося ею;

мрачная история в «Изабелле» о призраке Лоренцо, чей

Звучал во мраке призрачный напев,Как ветер меж кладбищенских дерев[25];

– все они уводят нас в потустороннее. В «Оде к меланхолии», одной из строф, которая не вошла в окончательный текст, поэт отвергает ужасное:

Соорудите хоть корму из мертвецов,Воздвигнув призрак виселицы вместо мачты,Сошейте ванты вместо паруса из ртов,Чтоб обагрить его лишь ужасом, батрачьте;Хотя ваш руль – отрубленный драконий хвост,Он тверд от боли; ваши снасти – лишь обломки,С корнями вырванные с черепа когда-тоМедузы облысевшей, – вывод мой не прост:Вы не найдете Меланхолии…

Китсовская Меланхолия обитает не среди ужаса:

Она дружна с Красою преходящей,С Весельем, чьи уста всегда твердятСвое «прощай»[26].

«La Belle Dame sans Merci» – искусная реконструкция видения, не оставляющего рыцаря в покое: одинокий, бледный, он бесцельно перемещается в пространстве. Повествовательная перспектива позволяет нам смотреть на мир глазами героя:

Мне снились рыцари любви,Их боль, их бледность, вопль и хрип:La belle dame sans merciТы видел, ты погиб!Из жадных, из разверстых губЖивая боль кричала мне,И я проснулся – я лежалНа льдистой крутизне[27].

На фоне столь изысканных художественных приемов кажется почти неуместным вспоминать о более прямолинейных попытках вызвать ужас – вроде тех, что встречаются в «Монахе» Льюиса или у Саути. Тем не менее и они внесли свой вклад в «возрождение чудесного»[28]. Кольридж, вдохновленный «колдовским» духом «Леноры» Бюргера, сумел облагородить этот дух, придав ему утонченную форму, в то время как Скотт и Льюис, восхищаясь мрачными деталями и энергичным ритмом баллады, стремились скорее ошеломить и напугать читателей, нежели пробудить в них благоговейный трепет, – тех читателей, кто наслаждается фосфоресцирующими огнями и кого стук костей заставляет превзойти самих себя. К такому типу причудливого относятся и «Гленфинлас» Скотта, и «Алонсо Отважный и Краса Имоген» Льюиса, и «Старуха из Беркли» Саути. Хогг сознательно соединяет комическое и жуткое в поэме «Ведьма из Файфа», однако в своих прозаических опытах демонстрирует умение создавать подлинно зловещую атмосферу без навязчивой иронии. В стихотворении «Килмени» он раскрывает причудливую тему с мечтательной, почти призрачной красотой.

На протяжении всей истории литературы авторы осознавали мощь сверхъестественного ужаса. В «Вавилонике» Ямвлиха влюбленные, спасаясь от погони, маскируются под призраков; действие разворачивается в гробницах, пещерах и убежищах разбойников – антураж, поразительно схожий с готическими произведениями. Тем не менее в английских романах первой половины XVIII века призраки еще не осмеливались появиться. В ту эпоху тяга к чудесному утолялась не романом, а устным фольклором и книгами вроде перевода «Тысячи и одной ночи» Галлана, сборника сказок графини д'Онуа или «Сказок матушки Гусыни» Перро. У менее взыскательных читателей жажду острых ощущений удовлетворяли издания, пересказывающие средневековые легенды о «Вечном жиде», «демоническом фрегате» или «докторе Фаусте», дополненные историями о чудовищах, уродах и убийцах[29]. Смоллетт в «Приключениях графа Фердинанда Фэтома» (1753), судя по всему, искал свежие способы удержать интерес к плутовскому роману, предвосхищая приемы миссис Радклиф. Хотя он сознательно избегает сверхъестественного, его повествование балансирует на грани мистического. Выход «Замка Отранто» в 1764 году не был столь радикальным экспериментом, как стремился показать Уолпол: эпоха уже была готова принять чудесное.

Как мы могли заметить, сверхъестественное постепенно возвращалось в поэзию – прежде всего в творчестве Грея и Коллинза. В «Поэмах Оссиана» Макферсона (1760–1763), встреченных с воодушевлением, пейзажи – горы, вересковые пустоши, озера – окутаны атмосферой суеверного страха.

Над пустошами разносится вой неясных призраков. Сохранилось немало свидетельств того, что «подлинные» рассказы о призраках воспринимались с уважением. Те, кто с увлечением изучал готический замок Уолпола и наслаждался общением с воспитанным призраком из произведений мисс Рив[30], прежде заслушивались захватывающими легендами, поведанными у камина. Образ гигантского призрака, несомненно, восходит к старинному преданию о фигуре, явленной Уоллесу на поле боя. Части тела, хаотично разбросанные по лестницам и галереям замка, принадлежат великану, напоминающему тех, кого одолевают герои народных сказок. Годвин, предаваясь причудливым фантазиям, усматривал параллели между