Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

Удар, еще удар. Семен отпрянул назад, отмахнулся. Руку обожгло, еще один удар пришелся по боку. Он размахивал оружием, пытаясь отбросить противников, выиграть время.

— Горим! Спасите!

Из домов высовывались люди, озирались. Естественно они видели драку, понимали обман, что нет никакого пожара, и лезть в эту канитель вовсе не хотели. Но один, второй, преимущественно подростки, метнулись куда-то по улочкам.

— Гляньте! Что делается! Убивают! А как машет, как саблей машет! — Выкрикивали собравшиеся зеваки.

— Да помогите же! — Орал Молчок, понимая что вот-вот, и ему настанет конец. Врагов больше, и они уже совсем прижали его к стене дома. Наседали, хотя он и отмахивался, но уже только защищался. Пропустить один удар в голову и все, будет конец.

— А ну! — Заревел кто-то сбоку. — А ну!

Несколько человек с оружием подлетели и быстро оттеснили нападавших. Те живо побросали палки и рванули наутек. Тот, раненый, уже куда-то делся. Несколько оружных человек помчались за ними. В подворотнях и улицах слышались крики.

Молчок от стены не отступил, озирался, смотрел на тех, кто его спас. Радоваться было пока рано, черт знает кто такие.

Один из них подошел, вогнал саблю в ножны:

— Москаль? — Улыбнулся ему. — Московит, точнее?

— Да какой там. — Усмехнулся Молчок в ответ, но оружия не убрал, потому что стоявшие и озиравшиеся за спиной говорившего, все же держали свои сабли наготове. — С Поля я.

Говоривший нахмурился.

— То как? Ты же к воеводе, от государя. Или попутали мы чего?

— Не. Не. Не попутали. Но Москва — то причем? У Игоря Васильевича войско же не только с Москвы. Даже так. Не столько. Там и нижегородцы, и с Поля люди, и казаки и весь юг, ну и Москва и Рязань, да. Даже немцы есть. Что от Делагарди к нам перешли.

— Диво. — Хмыкнул говоривший. — Ну стало быть человек государев ты. Я дьяк Афиноген Голенищев, при воеводе стало быть. При втором воеводе новгородском, князе Одоевском. Он за тобой приглядывать человека поставил. — Хмыкнул дьяк. — Ну а он того, проспал. Ты уж больно в кабаке разговорился, а потом резко слинял. Хорошо мы тут рядом были, на торге. Подоспели на крики.

— Следили значит?

— А по другому нонче нельзя. — Лицо дьяка изменилось.

— А нонче, это отчего?

Наконец-то все остальные спрятали оружие.

— Давай-ка мы с тобой поговорим, Семен. Григорий Константинович Волконский человек великий, о малом он не думает. А ты, да я, для него кто? Верно. Люди малые. И нам, таким, друг о друге думать надо.

Молчок посмотрел по сторонам, понизил голос.

— Слушай. Благодарствую что спас, только мне это. Мне уж очень надо про шведов у вас в Новгороде разузнать. Ты вижу человек свойский. Пояснишь, может покажешь?

— Двинем на торг, там шумно и там по пути расскажу.

— То добро.

Они двинулись, начали петлять по улицам.

— Шведы значит?

— Да. А чего на меня эти четверо? А? Я же посол, как никак.

— Так оттого, что посол, вот и поговорить хотели, по-свойски. — Усмехнулся Афиноген.

— Нормально у вас тут говорят. С дубинами. Я же им это, предлагал. По-людски.

— Да не, у нас в Новгороде испокон веку так. — Усмехнулся дьяк. — У нас же тут как? И концы разные. По-вашему районы, улицы. Конец на конец драться порой ходит. Кулаки разминать. Раньше — то, совсем давно, сказки рассказывал дед еще. Тоже так было. Чуть, водь, местные, ну и мы, русские. А теперь кто за ляха, кто за шведа, кто за Москву, кто сам за себя. Вот тебя шведские и помять хотели. Не нравится им, что мириться первый воевода с вами хочет. Под Москву обратно идти. Хотят чуть на себя потянуть.

— Вот. — Протянул Молчок. — Получается у вас тут своя Смута.

— Получается.

— А скажи мне, дьяк Афиноген. Ты, я вижу, человек многих мудростей и знаний. Мог ли кто из новгородских шведов или как у вас их там? За шведских людей. Мог ли кто из таких письмо писать на шведской бумаге с печатью?

Дьяк остановился, уставился на Семена, задумался, погладил бороду, стащил шапку, почесал затылок.

— Озадачил ты меня. Думаю. Думаю мог. Коли надо, то можно на купцов, на гостей надавить, и они чего хочешь сделают. А у них думаю, и бумага есть и печати нужные. Они же тут от имени короны сидят. Не от короля, конечно, самого, а от его окружения. Сам видел печати коронные.

— Вот спасибо. А узнать кто, можно?

— Вот это ты… Тебе палец в рот не клади, Семен. — Рассмеялся дьяк и хлопнул посланца по спине. Крепко так, но в целом по дружески как-то. — Ты с пальцем по локоть откусишь.

— Да надо мне. Лично… — Молчок на небо посмотрел. — Лично Игорь Васильевич просил. Государь.

— О как. — Вздохнул Афиноген. — Вот что я тебе скажу. — Он понизил голос. — Только между нами, и по дороге обратно мы к вам несколько своих людей приставим для надежности. Усек?

— Усек. — Кивнул Семен. — Лишние люди, дело толковое. — А ты, того, говори.

Впереди слышался шум, гам, подходили к торгу. Но остановились, и дьяк уставился на гостя, сделал шаг, встал почти впритык. Отчего как-то неловко стало Молчку. Не любил он такой близости, при ней и нож в живот вонзить можно. Да и вообще, когда так стоят, это прямо бить хотят, давят. Не добрый знак.

Но тут дьяк глянул по сторонам и зашептал:

— Игорю Васильевичу наше почтение. Мы по Москве ой как истосковались. Почему? Да потому, что когда Москва во главе, разброда меньше. А сейчас каждый хмырь, каждый сморчок, тут из себя строит воеводу. Мы, когда письма — то воевода получил. Григорий Константинович Волконский, первый стало быть. Над всей землей. Ой как мы рады — то были. Что Смута закончилась, что Земский Собор собирается. И тебе рады. Только.

— Погодь, погодь. Мы, это кто?

— Мы, это мы, Семен. Я и те, кто Москву здесь желает видеть, князь Одоевский, Шереметев, что беглый из Пскова был воевода со своими людьми. Ну и еще тут много кого наших — то. Митрополит Исидор, он тоже с нами, хотя виду не подает.

— А против вас, стало быть, шведы?

— Ну не то чтобы прямо шведы. — Усмехнулся недобро Афиноген. — Но так сказать подшведские выкормыши, падаль такая.

Явно эти люди были противны дьяку, и отзывался он о них совершенно зло.

— Сейчас чуть