Обретая нас - Надежда Скай

и Лебедев стал ему должен. А, когда все прелести такого сотрудничества зацвели буйством красок, Семён опомнился, но было поздно. Ко мне идти не стал — гордый, — я криво усмехнулся, снова желая надрать задницу бывшему другу. — Если кратко, то с подачи Лебедева всё и началось.

— Я не понимаю.

Ева смогла повернуться ко мне лицом. Сведённые брови, растерянный взгляд и слегка припухшие губы, моя сладкая и желанная. Провёл пальцем по скуле, давая себе минуту, чтобы подобрать нужные слова. И я их нашёл.

— За ним следили, ему дали чёткие указания как себя вести, и в конце концов ко мне в руки попали пикантные фотографии. И вместо того, чтобы потребовать с вас обоих объяснений, я напился в хламину…

— Глеб, ты изменил мне!

— Я таким образом мстил тебе. Прости, меня от самого себя тошнит.

— И теперь ты решил, что раз знаешь правду, можешь попросить прощения и снова всё будет, как раньше?

Ева резко отодвинулась. Её глаза горели, а тело слегка потряхивало. Я не пытался удержать, лишь приподнялся следом, качая головой. Хотелось кричать о раскаянии, о чувствах, которые были живы до сих пор и что я сам во всём виноват, сам разрушил нашу жизнь, но Ева это сказала за меня, толкнула в грудь, её пробивала истерика.

— Ты, без суда и следствия, выкинул меня на улицу! Ты сделал всё, чтобы не знать обо мне…

— Это не так.

— Так! Раскидывался деньгами, чтобы только быстрее нас развели! А эта дрянь спала в нашей постели!

— Нет, Ева, всё не так…

— А Егор! Господи… — и тут на меня обрушился удар за ударом, Ева не целилась, била куда попало: по груди, шее, лицу. А я лишь крепче сжал челюсть и ждал, когда её силы иссякнут.

— Родная… Ева, успокойся.

Я прижал к себе любимую женщину, которая уже рыдала в голос и резала слезами мою душу на куски. Её грудь тяжело вздымалась, тёрлась сосками о мою, руки царапали спину, а я всё крепче прижимал и гладил её по спине.

— Ты так нужен мне был… я с ума сходила, когда он…

— Прости меня, умоляю.

— Ненавижу тебя!

— Имеешь право, но дай мне пожалуйста шанс, и я всё исправлю.

Ева оторвалась и снова била меня по груди. Зарёванная она была такая красивая.

— Как мне тебе верить после всего?

— Не знаю, но клянусь памятью своей матери, клянусь Егором, что никогда, слышишь, никогда не подведу вас, не посмотрю ни на кого, умру за вас.

— Не надо умирать…

— Ева, — приподнял за подбородок, чтобы она видела мои глаза, видела в них правду, — я с ума схожу без тебя. Ничего не прошло, я всё так же сильно тебя люблю.

Ева тихо всхлипнула, а я снова поцеловал. Нежно, мягко, вкладывая в этот поцелуй все то, что сказал. Она обмякла и позволила себя ласкать, медленно и нежно смаковать вкус и мягкость своих губ.

— Давай полежим, тебе надо поспать.

Уложил своё сокровище на себя, накрыл нас лёгким пледом и укачивал её, как ребёнка, целуя в волосы. Последние судороги прошли через тело бывшей жены и вскоре она заснула. А я продолжал гладить её спину, чувствовал размеренное дыхание у своей шеи и надеялся, что всё будет хорошо, ведь я не врал, я сделаю всё чтобы сдержать своё слово.

Еве не обязательно было знать, но скоро мне придётся уехать. Сообщение отца о поджоге нескольких складов только усилило мой страх перед будущим. Пока моя семья будет далеко, я должен сделать всё, чтобы они вернулись в абсолютно безопасный дом.

25 глава

Ева

Приступов у Егора больше не было, а спустя несколько дней прошла и слабость. Следующая процедура была назначена ровно через неделю. Доктор Кёлер установил точный интервал введения препарата, обуславливая это тем, что первый ввод слишком ослабил иммунитет ребёнка.

Егор еле уживался в палате и всё чаще капризничал, требуя разнообразия. Его уже не радовали игры с папой, мои сказки и наши с ним песенки. И я уже не знала, что такое придумать, чтобы его развлечь и самой не сойти с ума. Но хуже всего становилось к вечеру. Малыш засыпал поздно, а с ним и я, но буквально через час мой сон исчезал как дымка на рассвете.

Каждую ночь, после того страстного утра и признания Абрамова, я лежала без сна и разрывалась на части. Мой мозг боролся с сердцем, а масло в огонь подливало жаждущее ласк тело. Моё тело будто пробудилось от комы, снова познав сладость предвкушения феерии и последующего взрыва в оргазме. И это мог дать мне только он, тот, который каждую минуту был рядом и сводил с ума.

И я срывалась, шла к нему, зная, что он не спит, а также как и я сходит с ума от желания, но держит обещание, не давит. И тогда мы сходили с ума вместе, без лишних слов ласкали друг друга до одури. И в те минуты я ни о чём не жалела, любила ещё больше, забывая все обиды… А потом молча уходила к сыну. Днём мы делали вид, что ничего ночью не было, отдавая каждую минуту, каждую частичку себя нашему малышу.

— Ев, так дальше невозможно.

— Глеб, не надо, — я попыталась встать, опираясь ладонью о его грудь. Он не понимал, что мне было до сих пор тяжело. Сердце только сейчас начало стучать ровнее, залечивая старые раны. Мне и вот так было хорошо.

— Ты опять хочешь убежать. Не отпущу.

— Абрамов, пусти, Егор проснулся.

— Нет, тебе показалось.

Он сжал меня до хруста в костях и уткнулся в волосы. Ни двинуться, ни вздохнуть.

— Мне надо будет скоро уехать.

— Почему?

— Необходимо моё присутствие, отец один не справляется.

Выгнув бровь, попыталась посмотреть на Глеба, так чтобы он не только слышал моё удивление, но и видел.

— Ты сейчас точно про своего отца говоришь?

— Самому тяжело в это поверить, но это так. Мирзоев объявил нам войну, вчера был совершён рейдерский захват складов, охрана отбила нападающих, но сгорело несколько машин, нанесён значительный ущерб.

— С ума сойти, я думала девяностые прошли…

— Ты многое не знаешь и пока не должна.

Хватка Абрамова ослабла, и я смогла полной грудью втянуть себя воздух. Плохое предчувствие проползло по позвоночнику, холодной рукой подбираясь к вискам, стискивая голову.

— Страшно звучит.

— Прости, не так выразился. Но что хорошо, так это то, что пока я не разгребусь со всем этим дерьмом, вы будете далеко