Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов

и используется как фон для фрачно-черного жениха. Делается это так: невесту сажают или ставят (это зависит от времени года и конкретных погодных условий) на зеленую лужайку, долго и тщательно расправляют по траве обширный белый шлейф, на который торжественно водружают жениха. Получается очень мило. Однажды романтизм мизансцены нарушил жених, забравшийся на расшитый жемчугами шлейф в припыленных от хождения по парку туфлях. Пронзительный крик невесты заставил его сначала воздеть в воздух обе ноги, и лишь затем сделать попытку снять провинившиеся туфли.

Третье назначение длинного белого шлейфа, возможно, в том, что он позволяет невысоким корейским невестам однажды в жизни выглядеть почти высокими. Мы обратили внимание на то, что одной из самых распространенных, а значит и предпочитаемых положений съемки, оказывается такая: невесту ставят на невысокий пригорочек, позволяющий тщательно расправленному шлейфу струиться вниз по холмику, зрительно удлиняя фигуру девушки. Если жениха спрятать за белый туман платья невесты, то, несмотря на свои реально скромные размеры, пара на фотографии возвысится стройной вертикалью. Все хотят того, чего не имеют. Цветочно-хрупкие миниатюрные кореянки желают выглядеть как длинноногие европейские дивы, демонстрирующие свои телесные отличия на многочисленных рекламных щитах Сеула. Когда вожделенный размер образца недостижим, в ход идут многочисленные женские хитрости в виде высоченной платформы свадебных туфель и длинного вертикально располагаемого шлейфа. В упорном и многочисленном тиражировании свадебных нарядов ощущается тяга к иному, из другого мира, эстетическому образцу.

Редко нам удалось видеть жениха и невесту в традиционных, а не стандартно-международных свадебных костюмах. Их фотографировали на фоне дворца, периодически меняя головной убор жениху и косы невесте. Ну, кто сейчас носит косы до колен? А, между тем, косы необходимая часть парадного ансамбля царственной корейской женщины. Благодаря музейной экспозиции и телесериалам, известно, что прическа состояла из кос, уложенных высокой короной вокруг головы. Своих кос для полноты исторического облика у современных невест нет, поэтому волосяное украшение из синтетики просто вынимают из объемистых сумок и водружают на покорно приготовленные головки. Современная девочка, обряженная в многослойные традиционные одежды, сразу «вспоминает» походку своих исторических бабушек с чуть наклоненным вперед телом, приопущенной головой и сложенными под грудью руками.

Следя за поведением женихов и невест во время фотографирования, мы часто сравнивали эту фазу корейского и российского свадебного ритуала. В родном отечестве фотографирование выглядят жалким любительством по сравнению с серьезностью и продуманностью корейского. Каждая поза и сцена постановочно-театральны и отработаны. Каких только поз для фотографирования не предлагала богатая, но в рамках стандартного репертуара, фантазия режиссера: она и он выглядывают из-за дерева, она сидит на траве, он склоняется над ней, он прячется за ее спиной, он восторженно смотрит на нее снизу, она в облаке фаты, склонилась над свадебным букетом и т. д. и т. п.

Чаще всего брачная процессия в парке состоит из жениха в белом или черном костюме с букетиком искусственных цветов в верхнем кармане фрака или пиджака, семенящей за ним невесты с подружкой, придерживающей одной рукой шлейф платья, а в другой несущей сумку с реквизитом, режиссера-оператора с мощной, похожей на телескоп фототехникой на штативе и осветителя, волокущего зеркальные круги отражателей. Всего, что составляет реквизит передвижной фотомастерской, мы, конечно, не знаем, но кое-что видели: белые кокетливо-кружевные зонтики, разнообразные, «дышавшие утренней свежестью», букеты шелковых роз в глицериновых каплях росы с нежными пластмассовыми листочками, скамеечки, подстилочки, наборы срочной косметической помощи, многоцветные баночки соков и напитков, рисовые сладости и много всякого другого, полезного и нужного. Количество фотографирующихся молодоженов в воскресные дни столь велико, что часто мы наблюдали неприкрытое соперничество за живописные метры парка. В паузах и переходах между мизансценами на лицах женихов и невест вместо ожидаемой нами романтической нежности и легкого смущения часто читались только деловитость и рабочая готовность позировать, позировать, позировать. Иногда мы замечали, что молодые люди почти не разговаривали между собой и более того – держались на приличном расстоянии друг от друга. Возможно, скромность общения брачующихся пар между собой связана с тем, что молодые люди не сами находили друг друга и совершали жизненно важный выбор, их соединяла воля родителей. Но… на фотографиях в толстом свадебном альбоме никогда никто не увидит лиц в паузах, там будут только красиво-открыточные улыбки и живописные позы.

Палочки – язык корейской культуры. Тяжелый перелет «Санкт-Петербург – Сеул» имел незабываемую паузу в Хабаровске. Перепутав день и ночь, полумертвые от смены временных поясов, мы с большим опозданием приземлились в Хабаровске. Этот город оставил нам два ярких воспоминания. Ночь: многочасовой, беспрепятственно различаемый, эмоциональный обмен экспрессивной лексикой за стенами соседнего номера. Долгая черная ночь под развязно-противненькое женское похикикивание, звон сбрасываемых со стола бутылок и нестройное пение. Безответная, но недолгая тишина, когда мы, из своего номера сдержанно напоминали о времени. Хабаровская ночь закончилась многоголосым басовым храпом в соседнем номере и тяжелой головной болью – в нашем.

День принес вторую «радость»: обед в самом центральном ресторане Хабаровска, среди свободных официанток (разгар инфляции), несколько часов спустя обернулся глубоким отвращением не только к еде, но и к любому ее запаху. Прием лекарств имел кратковременный успех и не возвращал полноценного интереса к жизни. Только приземление в аэропорту Кимпо несколько отвлекло нас от хабаровских впечатлений. Первая встреча с корейскими коллегами имела три плавно меняющиеся фазы: теплая аэровокзальная встреча, долгая езда на прекрасных черных машинах до нашей сеульской квартиры и корейский китайский ресторан. Предложенное нам меню было интересно только в качестве первого предмета, поданного на стол. Произнесенные вслух названия и даже некоторые комментарии к составу и качеству блюд не внесли ясности в программу ужина. Отдав себя на волю местного профессора и дипломированного русского кореиста, мы получили несколько экзотических кушаний, которые запомнились своей невообразимо обжигающей, до полной потери вкусовых ощущений, остротой и неопределяемостью продуктов, из которых они были приготовлены. Особенное место в наших воспоминаниях о первом корейском ресторане занимает блюдо под условным названием «Аквариум». В большой и высокой миске плавали ракушки и раковины, щупальца осьминогов, съедобные части кальмаров и каракатиц, морская капуста и морские гребешки… Всего, что еще было в той миске, перечислить невозможно. Мы не добрались до дна «аквариума» не только по причине слабого знания флоры и фауны морских глубин, а также из-за коварства хабаровского ресторана. Отечественные котлеты, камнем лежащие на дне желудка, патриотически пресекали возможность получения вкусовых впечатлений от зарубежного ужина.

В этом ресторане мы получили первый и грустный практический опыт использования палочек. Беспомощность, с которой мы пытались удержать ими еду, развлекала местное население, но не нас: еда, с великими предосторожностями