Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева

единение частной жизни с советской историей, но и отторжение одной от другой. Отсюда горькая ирония закадрового – посмертного – комментария вымышленного персонажа. По такому же, на первый взгляд, принципу построена уникальная книга Ильи Кабакова «Альбом моей матери», составленная из автобиографических записок матери художника, охватывающих огромный период – от дореволюционного детства до 1980‐х. Рассказ о страданиях человека помещен внизу полосы – альбомного листа. Вверху же Кабаков расположил цветные «гламурные» фотографии – вырезки из официальных советских журналов. Таким образом «картины счастья» оказались в едином пространстве с текстом о беспрерывных мучениях реального человека. Эти записки Кабаков назвал «Жизнь как оскорбление».

Однако «Альбом моей матери», изданный на трех европейских и на русском языках, состоит не только из автобиографических записок его матери, Бейли Солодухиной, написанных в восемьдесят три года по инициативе сына, но и фотоальбома, а также иллюстрированного описания двух инсталляций в нью-йоркском музее и галерее.

Автобиографические записки матери художника рассказывают о до– и постреволюционном времени, о жизни в сталинскую эпоху и после нее. Свободное место на альбомном листе между официальными «картинами счастья» и частной хроникой ежедневных унижений оставляет чистое поле для размышлений зрителя и разрывает склейку полярных источников – свидетельских показаний о себе и о времени.

«Два этих ряда – „Праздник Труда и Побед“ и беспрерывные мучения реального человека, – пересекаясь, создают реальный портрет жизни в России начала и середины прошлого века»[134].

Монтаж воспоминаний матери художника и вырезок из официальных журналов, названный повторю, «Жизнь как оскорбление», начинается с письма Б. Солодухиной «дорогому Леониду Ильичу» с просьбой помочь обменять жилплощадь в двадцать квадратных метров без удобств на государственную квартиру поменьше, но с удобствами. Потому что исполком города Бердянска не разрешает пенсионерке с двадцатилетним стажем общественной работы сделать этого. Заканчивается эта «Жизнь…» письмом матери сыну, купившему ей кооперативную квартиру, «будьте все здоровы, счастливы». Между двумя письмами – своего рода «Коридор» (так будет называться одна из инсталляций, где художник выставит листы альбома своей матери), в котором верх листа («потолок») украшен образами «рая», а низ («пол») занимает описание ада. Этот коридор читается и как пространство, расширяющееся за счет подключения памяти людей, читающих, рассматривающих эту часть книжной постройки, в которой отпечатаны следы времени и пространства (фрагменты машинописного текста и журнальных вырезок).

Текст воспоминаний и фотографии с подписями вступают в неизменно напряженные отношения. Фото землеройной машины (лист № 11) с мостом-транспортером смонтировано с предуведомлением автора воспоминаний («Ты просил написать историю моей жизни»), решившей «перепахать» свою память. Фото шикарного магазина в поселке Васильевка (лист № 12) смонтировано с воспоминанием о бедных родителях матери художника. А подпись к фото текстильщицы в рентгенологическом кабинете, которая, «пользуясь бесплатной медицинской помощью, получает рентгенотерапевтические процедуры», воспринимается – на фоне житейских передряг – как бесплатное «облучение» жизни, превращенной в оскорбление.

Фотографии вкусной и здоровой пищи на полированных прилавках продуктовых магазинов, фотографии разгоряченных после катка влюбленных, передовиков производства, цветущей колхозницы с сыном, изящной дамы, примеряющей обувь «по заказу универмага», нового здания Московского университета, участников художественной самодеятельности казахского пединститута, санаторных ансамблей, портреты знатных научных работников и потребительского изобилия издевательски «отражают», то есть в данном случае дистанцируют, рассказ о борьбе за выживание, о желании покончить с собой. Поступление сына в ленинградскую художественную школу, эвакуированную в Самарканд, связано с внеочередным началом новой жизни и очередными унижениями. Солодухина чинит белье, матрасы в школе, куда нанялась сестрой-хозяйкой. Сын, о котором мать пишет в третьем лице и не называет по имени, «очень стеснялся, что я работаю в школе, и старался быть от меня подальше». А на фотографии (лист № 84) ученица ЦМШ при консерватории Наташа Юзбашева сияет от счастья за роялем. Нейтральная интонация страшных воспоминаний в сочетании с парадными журнальными вырезками воссоздает образ травматической – частной и «художественной» хроники.

Учеба сына в московской художественной школе (куда он был переведен) сопровождалась ужасом жизни без прописки, ночевкой в школьной уборной, из которой пришлось перебраться в переполненную жильцами комнату, где в течение года можно было ночевать на стульях под аккомпанемент плачущей больной хозяйки. «После работы ходила к сыну в школу и приносила поесть. В раздевалке в углу примостимся, и он наскоро съедал, что я приносила, стесняясь своих ребят» (лист № 79). После окончания Суриковского института сына оставили в Москве, мать уехала в Бердянск к сестре. Сын записал ее в очередь на кооперативную квартиру. Жилищный кооператив назывался, как незабвенные колхозы, «Победа».

«Умерли мои друзья, с кем встречалась на чашке чая много лет. ‹…› Скоро дойдет и мой черед. Так надо. Но жизнью своей я довольна. За все тяжелое прошлое я обрела сейчас покой и счастье. Все тяжелое забывается, утрачивает свою остроту, и только теперешний покой есть счастье» (лист № 83).

После воспоминаний матери Кабаков помещает «Фотоальбом», в котором собраны ее карточки 1920‐х – 1980‐х, сделанные в Мариуполе, Бердянске, Москве. С группой выпускников трудовой школы, с сыном в Коломенском, с хором самодеятельности ветеранов труда при клубе им. Кирова. Эти любительские фотографии из личного архива вступают в диалог с вырезками официальных журналов из другой части «Альбома моей матери», замещая или расширяя иными визуальными свидетельствами панический «коридор памяти».

После «Фотоальбома» наступает черед инсталляций. «Перечитывая в который уже раз текст „Записок“, ловлю себя на том, что передо мной, в моем воображении встает не цельная картина жизни моей матери, а как бы отдельные фрагменты ее. Как будто какой-то луч, перебегая во мраке памяти с одного воспоминания на другое, высвечивает внезапно какое-то событие, подробность, чтобы в следующее мгновение все это погасло и погрузилось во мглу»[135].

Инсталляция «Мать и сын» сделана для Еврейского музея Нью-Йорка. Полуоткрытая дверь. Темное пространство. В глубине – слабый свет лампочки под потолком. На стене у двери полка с фонариками; «вооружившись этим светом, зритель входит внутрь темного мира»[136]. Луч фонариков высвечивал бесконечное число «мусорных» предметов – «старых спичечных коробков, обрывков бумаги, проволочек, пустых флакончиков и прочей чепухи с привязанными к каждому из них табличками с текстами»[137], как бы оживляющими прошлое. Эти тексты сына – автора инсталляции и одного из участников (персонажей) воспоминаний – обращены к матери и составлены из бытовых фраз. Это «бесконечные просьбы, споры из‐за еды, из‐за незастегнутой одежды, разговоры о делах, о родственниках – часто в них слышно непонятное раздражение»[138]. Таким образом, фрагменты новых текстов стилизуют или реконструируют уже воспоминания сына. Их «обрывки» висели на уровне глаз зрителей, а на стенах комнаты были повешены листы «Альбома моей матери» в рамах. Получалось, что «текст альбома, биография матери окружают весь „мир слов“ сына, заключают его в себя. И,