Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

Но было и еще одно прозрение, делавшее его труд еще более разрушительным. Оно заключалось в том, что сами люди были соучастниками существования этого мира. Система строилась, поддерживалась и управлялась людьми. И речь шла не о кучке стоящих у власти, а о тысячах, возможно, миллионах. Сотрудники госбезопасности, граждане, доносившие на своих соседей, следователи и палачи, железнодорожники, воровавшие пожитки заключенных, и лагерные надзиратели, развращавшие повседневную жизнь.

Солженицын видел, как один и тот же человек в один период своей жизни может быть близок к дьяволу, а в другой — к святости. Удушливая тьма, верил он, таилась не где-то вовне, в масштабах всей страны, а внутри каждого человеческого сердца. «Если бы это было так просто! — что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, проходит через сердце каждого человека. И кто согласится уничтожить кусок своего сердца?»

Зло овладело самим народом, а не только государством. Из-за всеобщего молчания в русской душе укоренилась мысль, будто злодеяния могут оставаться безнаказанными, а истинной справедливости не существует. Единственный способ очиститься от этого — столкнуть людей лицом к лицу с правдой и потребовать покаяния.

Солженицын был солдатом, который подчинялся приказам и сам отдавал команды, прежде чем стать узником ГУЛАГа и прозреть. Митрохин был шпионом, лгавшим во имя своей страны за границей, прежде чем стать, по-своему, узником архивов. И он тоже пришел к пониманию той тьмы, что царила в его стране и в человеческом сердце.

Каждый по-своему, эти двое заглянули в разные сферы тайного мира и познали его скрытые уголки. Митрохин обладал собственным уникальным знанием о теневой империи чекистов, которая простиралась от Лубянки и расходилась веером по всей стране, проникая в каждый дом и охватывая весь мир. Митрохин учился у Солженицына и по-своему, тихо следовал его примеру. Он тоже стремился сохранить правду в надежде, что однажды она станет оружием, которым кто-то сможет воспользоваться, пусть даже и не он сам. И он все сильнее разделял философию, лежавшую в основе мировоззрения Солженицына, — прежде всего идею о том, что люди должны «жить не по лжи».

Завершив свой шедевр, Солженицын не сомневался в его сокрушительной силе и в тех опасностях, которые она несла. Что же ему было делать с рукописью? Естественное стремление любого автора — опубликоваться, быть прочитанным и получить признание. Но Солженицын понял, что должен преодолеть этот порыв. Опубликуют его труд или нет, рассудил он, — дело второстепенное, особенно при его жизни. Писательство было формой сопротивления и бунта, возможностью оставаться верным себе в обществе, которое пыталось контролировать любой твой шаг и слово. Это был способ запечатлеть правду в надежде, что когда-нибудь ее прочитают. «Я считал себя летописцем Архипелага, писал и писал, но и сам мало надеялся увидеть его напечатанным при жизни».

Пять лет книга лежала без движения, пока он раздумывал, как с ней поступить. Но теперь, в 1973 году, он осознал, что из-за выбитого признания бедной Елизаветы его рукопись оказалась в руках КГБ. И тогда он решил, что у него нет иного выхода, кроме как издать ее на собственных условиях и как можно скорее. Сеть тайных помощников уже переправила фотопленку с текстом на Запад. Время пришло.

28 декабря 1973 года Солженицын обедал на кухне, когда услышал по Русской службе Би-би-си, что в Париже опубликован «Архипелаг ГУЛАГ». Он спокойно закончил обед. В последующие дни он набросал список того, что могло с ним случиться. Он стал сравнивать сталинский Советский Союз с гитлеровской Германией и утверждать, что Германию после войны хотя бы заставили предать бывших лидеров суду, что привело к покаянию. Он верил: чтобы спасти его страну от бремени коллективной вины, потребуется нечто столь же радикальное. Человек с глубоким чувством собственного предназначения, он надеялся — вдруг вожди страны прислушаются к его словам и вступят на этот путь? Но он также допускал, что его могут убить, сделав мучеником, и тогда его слова, обретя посмертную силу, будут вершить будущее его родины. Он все больше ощущал себя «мечом в руке Божией».

В конце концов его судьба сложилась менее драматично. Как он и писал в самом начале «Архипелага», все началось со звука шагов у входной двери; затем незнакомые люди поспешно увели его, дав ему времени лишь на то, чтобы схватить потрепанное пальто и шапку, которые он хранил как память о прежней ссылке. Потом его обыскали догола и допросили, прямо как в первый раз, после чего предъявили обвинение в измене родине. На сей раз наказанием стало лишение гражданства и выдворение из любимой страны. Это было болезненно для него — как и для многих, кто был вынужден или решил уехать, считая себя прежде всего русскими патриотами. Он описывал это как «духовную кастрацию». На следующий день после его высылки за рубеж всем публичным библиотекам было предписано изъять из фондов все его произведения.

Публикация «Архипелага ГУЛАГ» оказалась похожа не столько на мгновенный взрыв нейтронной бомбы, сколько на распространение биологического оружия, которое неудержимо расползается, оголяя и поражая нервную систему чекистского государства. «Органы» государства сопротивлялись, пытаясь извергнуть писателя и его книгу, пока те не нанесли еще больше вреда, но было уже слишком поздно, и их хватке был брошен невиданный прежде вызов. Книга оказала неизмеримое влияние на то, как во всем мире стали воспринимать Советский Союз. Правда о ГУЛАГе предстала перед всеобщим взором. Быть может, книга и правда способна изменить мир.

В конце концов Солженицын нашел временное пристанище в сельском Вермонте в Америке. Только тогда Запад начал понимать, что человек, которого на Западе так чествовали, оказался совсем не тем, кем его себе представляли. Студенты Гарварда убедились в этом, когда в 1978 году он выступил перед ними с речью на выпускной церемонии. Возможно, он и был ярым антикоммунистом, но в то же время оставался столь же ярым антикапиталистом. Он заявил им, что их страна духовно и нравственно слаба, обессилена материализмом. Люди слишком трусливы, чтобы умирать за свои убеждения. Он объяснял, что хочет очистить Россию от марксизма, чтобы сделать ее более русской, а не более западной. Он описывал марксизм как «темный, нерусский вихрь, налетевший на нас с Запада». Он верил, что духовно Россия на самом деле опережает Запад на десятилетия, но ей необходимо закрыться от мира и обновиться изнутри. Если она сможет спасти себя, то у нее останется священная и уникальная миссия —