Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

океана, Коко представляла себе, как все их балетные друзья, Нижинский и Серж Лифарь стекают с деревьев и все вместе они пускаются в пляс[225]. Слухи о романе Коко с Сальвадором распространялись со скоростью лесного пожара, но, как признавалась потом сама Шанель, будучи старше Сальвадора лет на двадцать, она кокетничала с художником лишь для того, чтобы позлить Гала[226]. Дали утверждал то же самое. На вопрос Бунюэля, не расстаются ли они с Гала, Сальвадор вытаращил глаза: «Даже в голову не приходило. Гала – единственный человек, которого я слушаю… Она одна может сказать, какое будущее меня ждет»[227].

Первый спектакль «Вакханалии», которую повезли в Америку, прошел девятого ноября без прекрасных костюмов Шанель – она не рискнула отправить их через Атлантику без специального сопровождения. За хореографию отвечал Леонид Мясин. Либретто, костюмы, декорации придумал Сальвадор Дали, а для музыкального оформления взяли музыку из сцены на Венериной горе из вагнеровского «Тангейзера». Венера, которую Нини Тейладе[228] станцевала в телесном трико, вызвала у публики бурю противоречивых эмоций.

В конце июня 1940 года, через несколько недель после падения Парижа, до Аркашона доходили смутные слухи о том, что немцы вот-вот войдут в городок и «скоро здесь всех перестреляют». Дали сорвались с места в чем были (а были они в купальных халатах), бросив, как писала Леонор, «буквально все!» Уже потом они прислали за вещами и картинами. Сальвадор был в ужасе. «Он настаивал, чтобы Гала ехала с ним».

После войны Фини видела подругу всего раз. В то время, по воспоминаниям Леонор, мадам Дали была очень богата и жила в парижском отеле-дворце Le Meurice. Она не собиралась быть «одной из» свиты своего мужа. Если она и появлялась на каком-нибудь вечере, то на минуту – не больше. Очень печально, но Гала казалась такой далекой и настолько закованной в броню своего величия, что, когда бывшие подруги встретились вновь, Фини не знала, о чем с ней говорить[229].

Глава 18

Исход

Шестого августа, накануне объявленного Гитлером «Дня орла» и неудавшейся попытки уничтожения военной авиации Британии, Гала и Дали, уже хорошо известные всему Нью-Йорку, в третий раз отправились через Атлантику. Германия уже не первый месяц жестоко бомбила Англию, война разгоралась от России до Африки, но Соединенные Штаты пока держались в стороне. Гала тщательно все спланировала, и Дали уплыли из Лиссабона в Манхэттен на борту «Экскамбиона», судна компании American Export Line, хотя и грузового, но рассчитанного на перевозку ста двадцати пяти пассажиров первого класса; во время войны оно занималось переправкой беженцев. Супруги не представляли ни когда вернутся, ни сколько пробудут в чужой стране.

В сороковом году многое окончилось или раскололось. Прежний мир погрузился в хаос. Шанель закрыла бутик. За исключением Поля и Луи Арагона, которые решили остаться, вступить в Сопротивление и сражаться за свою страну, а также Супо, арестованного нацистами за критику Гитлера[230], почти все знакомые Гала и Сальвадора покинули Европу. Союз сюрреалистов распался. Как и Элюар, Эрнст прекратил общение с Бретоном. В личной жизни у него тоже все было сложно. Любовь всей его жизни, художница Леонора Каррингтон, ушла к послу Мексики Ренато Ледюку, а сам он переживал бурный роман с Пегги Гуггенхайм, на которой потом женился, чтобы остаться в Америке. А хуже всего было то, что работы Макса, уже признанного художника, почти не продавались. Бретон благодаря Пегги срочно уехал в Америку вместе с семьей, но английский он учить не хотел и чувствовал себя на Манхэттене как в заключении. Он стал затворником, по сути дела, нахлебником Гуггенхайм и постоянно ругался со своей тогдашней женой, Жаклин Ламба; в 1942 году она ушла от него к златоволосому, красивому, точно Адонис, фотографу-американцу Дэвиду Хэйру. Ман Рэй переехал в Лос-Анджелес, оставил фотографию и занялся живописью. И в довершение всего Марсель Дюшан, заявив, что он покончил с искусством, целыми днями просиживал за шахматной доской.

Из-за перипетий военного времени художественный рынок разваливался. Супруги Дали понимали, что выжить в Америке можно, только найдя новый ответ на старый вопрос о смысле и назначении передового искусства.

Основываясь на принципиальном для сюрреалистов одобрении Фрейда, их святого-покровителя, Гала развила его мысль о Дали как преемнике мастеров Ренессанса, когда помогала мужу готовить речь перед восторженными журналистами, которые уж точно будут поджидать их в порту Нью-Йорка. Гала, столь же умело игравшая на публику, как и ее муж, тщательно срежиссировала их появление: Сальвадор должен был спуститься с трапа в безупречном костюме в тонкую полоску. Сама она, в серо-голубом одеянии от Шанель, будет держаться чуть позади и загадочно улыбаться.

Все удалось как нельзя лучше. Дали огорошил всех первой же фразой: «Сюрреализм мертв. Я, Дали, самый яркий его представитель, собираюсь сделать разворот к классической живописи. Скоро выходит моя автобиография под названием "Тайная жизнь…", где я опишу весь путь своего успеха, от "анфан террибль" до спасителя современного искусства». Стало понятно, что его не просто так назвали Сальвадором. Карандаши шуршали, камеры жужжали, и слова Дали возымели нужный эффект. Само собой, думали и писали тогда в первую очередь о войне, но The New York Times сделала хорошую рекламу «Тайной жизни…»[231], а корреспондент Daily News неправильно понял, что такое классическая живопись, и ошарашил своих читателей заявлением о том, что Дали будет работать над «библейским сюжетом»[232]. Газета The Pittsburgh Press, в статье под заголовком «Он будет вести себя хорошо», приветствовала возращение в Америку нового, благовоспитанного Дали[233]. Фотографиями супругов пестрела вся пресса.

Из Нью-Йорка они сразу уехали к Каресс Кросби, которая жила теперь в штате Вирджиния, в поместье в двадцати пяти милях от Фредериксбурга и в четырех от крошечного городка Боулинг-Грин, по выражению вашингтонского журналиста, размером с «два сшитых бейсбольных поля». Как только началась война, Каресс вместе со всем своим «потерянным поколением» перебралась обратно в Америку, где занялась ремонтом в Хэмптон-Менор, купленном, чтобы принимать друзей из Европы. Великолепная усадьба, построенная в 1836 году по чертежам Томаса Джефферсона, сама по себе была достопримечательностью. Среди пяти сотен акров полей и деревьев, или, как выражался Дали, «древних лесов», где стрекотали сверчки и кричали козодои, стоял удивительно удобный дом с огромной библиотекой, пятью слугами, которые жили в отдельных небольших постройках на территории усадьбы, двумя лошадями для верховой езды и озером, в котором можно было купаться.

Когда Дали добрались туда, «буквально без задних ног и все еще очень расстроенные