О кино и о времени. Тексты для журнала «Сеанс» - Аркадий Викторович Ипполитов

школа, где старая дева историчка, преподававшая обществоведение, заявила, что сейчас верить в Бога могут только дураки, ни университет с вечным запахом сортира в коридорах, ни армия, где я провел два года, отдав долг своей родине, СССР. На сорокалетие моего приятеля, проводимое на одной подмосковной даче, собралась премилая богемная компания людей раскованных и обаятельных. Все было замечательно, все были очень музыкальны, и, как всегда на богемных сходках, дело закончилось распеванием советских песен. Я на этот день рождения притащил знакомого немца, прекрасно говорящего по-русски и столь же обаятельного, как и все окружающие. Ему все и всё понравилось страшно, но он не смог не заметить, что в Германии невозможно представить себе богемную сходку, заканчивающуюся распеванием фашистских песен. Ничего ему не отвечал, только тихо ботами качал. А мог бы ответить: «Мы же вас победили». Никому не желаю служить в армии моей страны.

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

Странное, однако, воспоминание засело во мне. Ничего я так не люблю, как проводить раннюю осень в деревне. С юности уезжал на какую-нибудь дачу, отдаваемую знакомыми за ненадобностью в столь неподходящее время, чтобы одному гулять, читать, собирать грибы и быть почти счастливым. Мне было 23 года, относительно недавно я вернулся из армии, где провел худшие два года в моей жизни, учился в университете и работал в библиотеке Эрмитажа. На десять дней отпуска, специально взятого в сентябре, я раздобыл замечательный загородный дом, стоящий одиноко на берегу озера, в лесу, где никого вокруг не было. Только я и две собаки, которых мне нужно было кормить. Осень была, как всегда, чудная, было очень много грибов, мы с собаками друг друга полюбили, никого не было вокруг, от озера по утрам поднимался туман, дни были теплыми и ласковыми, и когда я выбирался, как можно реже, в город, то надо было успеть на редкий автобус, чтобы успеть подъехать поближе к дому, до которого потом все равно надо было доходить пешком. Это всегда было начало сумерек, и острейшее чувство счастья охватывало меня от леса, от одиночества, от тишины, осени, темнеющего синего сентябрьского неба. Вдруг, неожиданно, я поймал себя на том, что блаженство, разливающееся внутри меня, смешивается с поразительным воспоминанием-ощущением: неизвестно откуда и отчего взявшейся острой ностальгией, немецкой Sehnsucht по армейской казарме, по бараку с кроватями в два этажа, по тусклому электрическому свету, по чувству тюремной запертости, что сопутствовало мне все два года этой жизни. Самые ненавистные в моей жизни воспоминания смешиваются с ощущением свободной от всего осени и осеннего счастья, топя их в общем расслабленном блаженстве, что наполняло меня. Я до сих пор помню это воспоминание с физической убедительностью, как одно из самых сильных переживаний в жизни. Откуда оно взялось, что оно значит?

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

Воспоминания о деревне бередят мою душу. «Деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок» — и, действительно, что может быть лучше русской деревни. Природа удивительная. С высокого берега видна быстрая речка, шумящая и день и ночь, и в сумерки ее журчание превращается в неразличимый лепет, как будто о чем-то спорят не умолкая нежные русалочьи голоса. Перед домами тяжелые и глупые георгины, за домами — сады и огороды, и в ложбинах, около тихих заводей, заросли кудрявого кустарника, вечером от тумана кажущегося немножко матовым, точно поседевшим. Вокруг раскинулись печальные и спокойные луга, окаймленные загадочно темнеющими лесами, полные, наверное, грибов, и, в чаще, быть может, там даже встречаются лоси. Над всем распростерто огромное всепрощающее небо, исполненное полутонов и оттенков, никогда не впадающее в утомительную одинаковую синеву, с солнцем не бесстыдно ярким и раздражающим, но ласковым и всепонимающим. Шепот, робкое дыханье, трели соловья, серебро и колыханье сонного ручья.

В деревне, где мои родители купили дом уже в продвинутых 1980-х, на крутом берегу стояла высокая белая церковь конца XVIII века, что-то вроде львовского круга. Церковь была облезлая и облупленная, и по субботам там показывали привезенные из города старые боевики семи-десяти желающим за двадцать копеек с носа. Вокруг церкви когда-то расстилалось старое кладбище, поверх которого была проложена совершенно бесполезная дорога, так что от кладбища уцелел только кусок чугунной ограды. Еще одной достопримечательностью был фундамент около очень грязной большой лужи. Местные с удовольствием сообщали, что это старая школа, крытая черепицей, стоявшая на берегу пруда с кувшинками, которую недавно развалили. Когда произошло это «недавно», было неясно, но дети уже давно ездили в школу в другое село. Маленькие дети были довольно милы, но дико ругались матом, и чувствовалось, что мальчики скоро сядут за хулиганство, совершенное по пьяной лавочке, что всегда и происходило.

Деревня была полна историями. Один молодой тракторист, напившись и невесть с чего приревновав свою невесту, погнался за ней на тракторе и переехал ей обе ноги. Старый алкоголик из дома у реки, получив пенсию и тут же ее пропив, повесился, оттого что жрать было нечего. Галочка по прозвищу Одесситка, невесть откуда взявшаяся, торговала самогоном, что очень нравился всем мужикам, так как она добавляла туда отличную дурь. Двое уже умерли от алкогольного отравления. Галочка, довольно грязная русская баба, не была, однако, королевой. Ее клиентами были совсем уже подонки, вроде повесившегося. Подлинной королевой была продавщица Адель, торговавшая в местной точке и державшая всю деревню в кулаке.

У Адели был самый большой дом и четыре свиньи. Крепкая широкозадая молодая баба, она работала много, магазин открывала когда хотела и снабжала местное население товарами согласно своим симпатиям и договоренности. У нее было много денег по тем временам, монополия на водку и молодой любовник, рыжий и ражий пьянчуга, обычно днем слонявшийся без дела, ободранный и вечно стреляющий покурить. По субботам Адель вместе с ним уезжала в райцентр, за товаром и пройтись, и надевала шляпку с вуалеткой, кургузую кожаную куртку с гипюровой кофточкой, плиссированную юбку и кроссовки. Любовник же был в бережно хранимом праздничном спортивном костюме, белых носках и черных лакированных ботинках. Вечером, после возвращения, была баня, а потом любовник гонялся за Аделью с топором, а она голосила на всю деревню, причем было понятно, что это — исполнение необходимого и любовно оберегаемого обряда, так как здоровенная Адель могла справиться со своим милым, ослабевшим от водки, в два счета. Над всем же господствовал не прекращающийся ни на минуту, бесконечный, ползущий над всей деревней, над печальными и спокойными лугами, над широкими полями, достигавший загадочно темнеющих лесов стон, сводящий с