О кино и о времени. Тексты для журнала «Сеанс» - Аркадий Викторович Ипполитов

2007 «СЕАНС» № 32 «НЕДОСТАТОЧНО РЕАЛЬНОСТИ»

Стиль шпильки

Lucio Fontana Concetto spaziale. Attese 1966

FEDERICO FELLINI LA DOLCE VITA 1960

Каким откровением пятнадцать лет назад был каждый показ «В прошлом году в Мариенбаде»! Прослушав интеллектуальное вступление о литературе абсурда, Натали Саррот и экзистенциализме, можно было погрузиться в волны чистого, чистейшего, наичистейшего, дистиллированного и с упоением думать о… не думать… видеть… что?

Следить за Моникой Витти в «Затмении», такой отчужденной, такой потерянной. Потом опять потерянной в «Приключении». Потом опять потерянной в «Красной пустыне».

Смотреть на Клаудию Кардинале в «Туманных звездах Большой Медведицы» и на Софи Лорен в «Затворниках Альтоны», на Анук Эме и Катрин Денёв, на Сильвану Мангано и Анни Жирардо.

Смотреть страстно, влюбленно и бескорыстно. Четко знать, что Антониони очень гениален и Ален Рене тоже очень гениален. Такие прекрасные, такие далекие.

Теперь, через десятилетия, понятно, что в «Мариенбаде» героиня просто забыла, кому она дала, а кому не дала, а «Красной пустыне» конгениальна строка песни Зыкиной «Ему сказала я: „Всего хорошего“, а он прощения не попросил».

Это все сюжет, литературщина, к которой мы с тех самых 1960-х привыкли относиться с презрением. Важно нечто совсем другое.

Героиня «Мариенбада» сидит на полу в пеньюаре из петушиных перьев среди массы туфель. Отяжелевшие от туши глаза созерцают, а руки меланхолично перебирают это богатство. Сколько здесь смысла! Сколько культурных ассоциаций!

В 1955 году, на несколько лет раньше, Энди Уорхол рисует серию À la recherche du shoe perdu. Много-много туфель — старинных, красивых, утерянных. Героиня Алена Рене обретает утерянные туфли Одетты Сван, они еще элегантней, лучше, моднее. Они — совершенство.

Все линии скупы, строги и безупречны, как форма авиалайнера. Тонкий каблук рождает мгновенное чувство неустойчивости, тут же преодолеваемое идеально найденным центром тяжести. Походка в таких туфлях легка и уверенна, как графика математической формулы. Бесформенность, столь свойственную жизни органической, они венчают продуманными геометрическими линиями. В этих туфлях есть уверенность, которой так часто не хватает героине: как в космических вездеходах, она может перейти любую пустыню.

Каждый отпечаток идеального каблука сродни точному жесту Ива Кляйна или Пьеро Мандзони. Этим каблуком были заколочены гвозди Гюнтера Юккера и сделаны дырки Лучо Фонтана. Каждый шаг в этих туфлях становится жестом, каждый жест — идеей, каждая идея — космосом. Линия этого каблука — начало и конец мироздания.

Началом и концом и ощущал себя авангард 1960-х. В отличие от бесштанного авангарда первой половины века, это был стиль стерильных холлов с дорогими и о-о-очень красивыми композициями Брака, стиль роскошных лимузинов и изысканных сексуальных комплексов. Это был элитарный и шикарный авангард.

Каблук подчеркивал избранность носительниц идеи причастности. Геометричность и простота формы подразумевали некоторую открытость к коммунизму и знание «Черного квадрата» с Баухаусом. Легкость и устремленность роднили каблук с первыми полетами в космос и угрозой ядерной войны, а походка, подчиненная физической тяжести ног, напоминала о культурном прошлом: Эдипове комплексе, инцесте, католицизме, барочном Риме и аристократическом вырождении.

Шпильки определяли походку экзистенциальных эскаписток под средневековыми сводами и в канализационных трубах. Шпильки создавали плавное движение, наполнявшее пространство многозначительностью откровения. Босые ноги продолжали хранить форму туфли, и так же, как ноги, хранил форму туфли мозг. Стиль мышления был сродни безупречным символам авангарда: изящный и отточенный, но с продуманной легкой расшатанностью; целеустремленный, но предполагающий заведомую бесцельность.

Как ни странно, массовое отечественное сознание оказалось способным откликнуться на этот элитарный импульс, опоздав всего на несколько лет. Когда шпильки были сметены ураганом квадратных каблуков Латинского квартала и в «Фотоувеличении» итальянскому аристократизму пришлось мириться с англо-саксонской аристократичностью, в СССР началась повальная влюбленность в стюардесс. Сильная женщина, абстракция в форменном костюме попирает вибрирующее чрево самолета уверенными каблуками туфель, выданных вместе с костюмом. Она естественно возвышается над всеми пассажирами, как Моника Витти над красными пустынями. Стюардесса, парящая над нашим советским социалистическим миром, не привязанная ни к семье, ни к месту прописки, свободная и единственная, как Клаудия Кардинале и Анук Эме, стала символом советских 1960-х. В нем, как могли, отразились наши желания красоты и свободы, утонченности и свободы. Надо ли говорить, что, соорудив какой-то суррогат жизни, отечество ничего подобного на экране создать не смогло, разве что далеким эхом откликнулась неземная элегантность стиля шпилек в плаще-болонья и польских лодочках каких-нибудь коротких встреч и долгих проводов.

Период обретенных туфель очень недолог, но благодаря кинематографу был создан целый стиль, стиль неземных женщин в сверхчеловеческих туфлях. Феллини и Висконти быстро отошли от него. Антониони и Ален Рене так и продолжают заниматься идентификацией его носительниц — занятием приятным, но заведомо бесцельным.

Стиль шпилек окончательно загнал революционную неразбериху косноязычного «Черного квадрата» в пристойные рамки собрания Шёнберга и надоумил upper middle class оформить свои интерьеры агитфарфором, что вместе с вожделением советского народа к стюардессам помогло взаимопониманию культур. Непробиваемая идеальная законченность стиля шпилек, осознание себя венцом и концом всего, вызвала такой задорный пафос разрушения у тех, кому тогда было двадцать, что и сейчас, в свои пятьдесят, они юны и свежи и к тем, кому за тридцать, могут прямо хоть в люльку лезть и совсем не думать о fin de siècle.

1993 «СЕАНС» № 7 MAGICAL MYSTERY TOUR

Andy Warhol À la recherche du shoe perdu 1955

Alain Resnais L’Année dernière à Marienbad 1960

Про близкое далеко

Григорий Гурьянов Строгий юноша 1994

АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ 1960-Е

Очень тяжелый звук, издаваемый при прочтении аббревиатуры СССР, сразу же вызывает в моей памяти карту с контурами моей родины. Мне всегда казалось, да и сейчас кажется, что это не контуры, не границы, не обозначение, а изображение, портрет: большая такая, тяжелая территория, вальяжно развалившаяся в верхней половине глобуса. Мощный зрительный образ, с характером, ярко выраженной индивидуальностью, резко отличающейся от остальных территорий, прилежащих. Помню я этот образ с рождения: он был везде, в огромных количествах. Значки, марки, спичечные этикетки, картинки в детской поликлинике, в первом классе, может, даже и в яслях. Носили ли меня туда? Не помню, но карту помню. Самая большая страна в мире.

Изображение СССР на картах было по большей части выкрашено в красный цвет, темного оттенка. Напоминало оно мне висевшую на стене в мясном магазине картинку, посвященную разделке говядины. Мы туда