О кино и о времени. Тексты для журнала «Сеанс» - Аркадий Викторович Ипполитов

— Я уж читала; действительно… — и так далее; пожалели о падении Теккерея, поговорили с полчаса о других вещах в том же роде.

— Однако мне пора к Вере Павловне…»

Общее мнение российской интеллигенции произнесло Теккерею приговор: «Писатель одной книги» — и, надо сказать, до сих пор этот приговор не обжалован.

Англоязычные кинокритики к «Запискам Барри Линдона» не менее суровы. Для них этот роман Теккерея — лишь слабый последыш Филдинга и Смоллетта и не более того. Некоторые даже удивляются, зачем столь талантливый режиссер взялся за экранизацию произведения столь слабого, что оно больше похоже даже не на повторение, а на пародию «Истории Тома Джонса, найденыша» и «Приключений Перигрина Пикля». Утверждение в корне неверное, вызывающее вопрос: читали ли критики «Записки»? Роман Теккерея, относясь к типу Bildungsroman, что на русский переводится как «роман воспитания», хотя более правильным был бы перевод «роман становления», принципиально отличается от произведений Филдинга и Смоллетта тем, что «Записки Барри Линдона», вышедшие в свет в 1844 году, являются романом историческим. Теккерей повествует о временах, отдаленных от него, как от автора, примерно на то же расстояние, что действие «Капитанской дочки», относящееся к екатерининским временам, отдалено от Пушкина, писавшего свою повесть в середине тридцатых годов XIX века. Срок — чуть более полстолетия — не столь велик по длительности, сколь важен по значимости: оба автора описывают ушедший в прошлое ancien régime, «старый порядок», прочно связанный в Англии с правлением Георга Третьего, а в России — с правлением Екатерины Второй. Теккерей глядит на XVIII век из сороковых годов викторианской эпохи, Пушкин — из тридцатых николаевской, и обоим жизнь ancien régime, занимательная до восторга, но чуждая до отторжения, кажется сказкой о царе Горохе.

Временная структура романа Теккерея сложна. Повествование ведется от первого лица, но повествующий не рассказывает, а вспоминает. Вдобавок к этому в тексте еще присутствует издатель, так что получается три временных слоя. Первый — правление Георга Третьего, при котором и происходят все основные события. Второй — регентство его старшего сына, принца Уэльского, будущего короля Георга Четвертого, наступившее после признания царствующего короля душевнобольным в 1811 году; именно тогда, в разгар наполеоновских войн, Редмонд Барри, благодаря женитьбе ставший лордом Линдоном, но все потерявший, и пишет свои записки о канувших в Лету золотых временах, иногда оглядываясь вокруг, и видя, что «Там все другое: люди, вещи, стены, / И нас никто не знает». Третий — царствование еще совсем молодой королевы Виктории, когда некий издатель (под его «я» прячется сам автор, Теккерей, дабы его не путали с «я» героя, Редмонда Барри), публикует обнаруженную им рукопись, снабжая текст немногочисленными, но значимыми ремарками, постоянно подчеркивающими, что

«Разврат, бывало, хладнокровный

Наукой славился любовной,

Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь не любя.

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава

Со славой красных каблуков

И величавых париков».

Пушкин, дав в «Евгении Онегине» столь уничижительную характеристику нравам и модам галантного века, воспел его очарование в описаниях парижских приключений Ибрагима в «Арапе Петра Великого» и бабушки-графини в бытность ее la Vénus moscovite в «Пиковой даме». У Теккерея также упоминаются красные каблуки и карикатурные парики, но:

«Когда мы с Корали де Ланжак танцевали на балах в Версале по случаю рождения первого дофина, ее фижмы насчитывали восемнадцать футов в окружности, а каблучки ее прелестных mules возвышались на четыре дюйма над полом; кружева на моем жабо стоили тысячу крон, и одни только пуговицы на пурпурном бархатном кафтане обошлись мне в 80 000 ливров. А что видим мы теперь? Мужчины одеты не то как грузчики, не то как квакеры или кучера наемных карет, а женщины по преимуществу раздеты. Куда делось изящество, изысканность, рыцарственная галантность того старого мира, частицей коего являюсь я? Подумать только, что законодателем лондонских мод стал какой-то Брмм-ль (По-видимому, это было написано в то время, когда тон лондонским щеголям задавал лорд Бруммель. — Примеч. издателя), вульгарный субъект без роду и племени, которому так же не дано танцевать менуэт, как мне говорить по-ирокезски; который не способен раздавить бутылку, как заправский джентльмен; который никогда не отстаивал свою честь со шпагою в руке, — а ведь именно этими подвигами утверждало себя мое поколение в то доброе старое время, когда выскочка-корсиканец еще не успел пустить под откос весь дворянский мир!»

STANLEY KUBRICK BARRY LYNDON 1975

WILLIAM HOGARTH MARRIAGE À-LA-MODE: 2. THE TÊTE À TÊTE 1743

Или:

«Я пишу это, изможденный старостью и подагрой, да и люди нынче не те — они больше привержены морали и жизненной прозе, чем это наблюдалось в конце прошлого века, когда мир был молод вместе со мной. В ту пору джентльмена и простолюдина разделяла пропасть. Мы носили шелка и шитье. А сейчас мужчины в своих крапчатых шейных платках и шинелях с пелеринами — все на одно лицо, вы не отличите лорда от грума. В ту пору светский джентльмен часами занимался своим туалетом, и требовалось немало изобретательности и вкуса, чтобы хорошо одеваться. А какое разливанное море роскоши являла любая гостиная, любое оперное представление или гала-бал! Какие деньги переходили из рук в руки за игорными столами! Мой золоченый кабриолет и мои гайдуки в сверкающих зелено-золотых ливреях были явлением совершенно другого мира, нежели экипажи, какие вы видите сейчас в парке, с тщедушными грумами на запятках».

Прямо-таки «В поисках утраченного времени». Таких полуироничных, полувосхищенных описаний в «Записках Барри Линдона» очень много, и именно они привлекли Стэнли Кубрика.

Если одни критики порицали фильм за обращение к роману Теккерея, то другие были недовольны тем, что режиссер слишком вольно обошелся с текстом. Действительно, сюжет облегчен и выпрямлен, многое опущено, кое-что добавлено. Кубрика не интересует ни англо-ирландский вопрос, ни принадлежность героев к определенной конфессии и противоречия между католиками и протестантами, имеющие значение для Теккерея. В романе главный герой черноволос, а в его резких чертах усматривается нечто дьявольское, что соответствует клишированному представлению англичан того времени об ирландском фенотипе, в фильме же Редмонд — воплощенное «простое, сливочное английское обаяние», от которого предостерегал Ивлин Во в «Возвращении в Брайдсхед». Преподобный Сэмюэл Рант, священник леди Линдон, типологически больше похож на аббата-иезуита, чем на протестантского пастора, да и венчание он проводит на латыни. История