Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

в тот момент, когда мы накрыли стол в саду под навесом. Легким кивком подбородка Виктор пригласил его к столу, дикая улыбка озарила лицо гостя. Я не помню более занудного человека. Мы с Ванькой посидели для приличия вместе со всеми час или чуть больше и под предлогом того, что пора укладывать малыша спать, я сбежала с того обеда.

В ту же ночь кто-то долго скребся в мое окно. Я лежала, обмирая от страха, и все вспоминала «Отче наш» – в молитве было мое единственное спасение. Если бы постучали в дверь, я бы смело открыла ее или хотя бы спросила: «Кто?» Но это слабое поскребывание полностью парализовало меня. Потом я услышала, как забрехали собаки и совсем близко зазвучали мужские голоса – один из них явно был голосом Виктора. Я встала, оделась и выглянула – никого!

Утром прибежала Тоня и сообщила, что ночью Виктор прогнал соседа – вчерашнего гостя – с моего двора.

– А как Виктор сам тут оказался? – спросила я подозрительно.

– Да он хорошо знает повадки этого типа. С сегодняшнего дня тебя будет охранять наш Джек.

Я затрепетала – я боялась этого Джека пуще всяких соседей. «Какой сам – такая и собака», – говорила о Викторе и его Джеке баба Аня.

– Только при условии, что ты будешь сама кормить Джека. Я и близко к нему не подойду.

– Ладно! – засмеялась Тоня.

С Джеком и впрямь стало спокойнее. Первое время мы с ним подозрительно смотрели друг на друга, а потом ничего – попривыкли. Да и на цепи он был. От калитки к хате теперь я ходила по дальней тропе, по ломаной линии, выписывая правильные прямые углы, чтобы Джек не мог меня достать.

Ко всем прочим химерам моей жизни добавилась еще одна: обуреваемая жалостью и ненавистью к соседу одновременно, я обегала его дальними тропами, едва завидев где-нибудь в затененном переулке. Теперь я патологически боялась встречи с ним.

Вся светская жизнь в Баячивке носила сезонный характер и заключалась главным образом в том, что летом время от времени народ принаряжался и наносил друг другу визиты, которые всегда сопровождались обильным возлиянием и тотальным обжорством. Но что поделаешь, если в деревне не было ни театров, ни фестивалей, ни конкурсов красоты, киноклуб за ненадобностью был давно закрыт, лишь Надькино кафе процветало, да у магазина народ задерживался иногда, чтобы узнать последние новости и ненавязчиво напомнить о себе.

В конце июня нас пригласили в гости: Тоню с Виктором, а заодно и меня с Ванькой. Тот самый наш троюродный брат («Троюродный – это уже не родня», – говорила Любаша, не признававшая в Сашке родственника) заехал за нами на своих жигулях и с ветерком прокатил по ухабистым дорогам Баячивки в центральную усадьбу, где у него стоял крепкий домина, какой, собственно, и полагается завгару.

На лавке у крыльца нас уже поджидал первый Сашкин гость – еще один дальний родственник, как позже выяснилось, муж Сашкиной сестры Кати. Сашку и Катю их мать Маруся вырастила в одиночку. И вроде бы ничего душещипательного в этой истории не было – мало ли кто растит детей в одиночку, – если не учитывать одной невеселой детали: Маруся родилась без кисти руки, но… работа всегда спорилась у нее в руках (без одной кисти) и, говорят, не было в деревне более искусной и чистоплотной женщины, чем Маруся… Рядом с мужиком, стало быть, Марусиным зятем, безмолвствовала тоненькая белесая девочка лет шестнадцати-семнадцати – приемная Катина дочь. Сам же папашка был то ли еще отчаянно трезв, то ли уже опьянел от одной мысли о предстоящем возлиянии. Он выпил первую чарку, стал не в меру болтлив, ударился в философствование, вдруг вспомнил о некоем профессоре в родне, профессорство которого было прорывом и общей победой в многотрудной жизни всего рода, – я поняла, что речь идет о моем отце.

Надька накрыла стол на дворе, он ломился от яств, при виде которых у меня, одуревшей от вынужденной молочной диеты, потекли слюнки. Но вот незадача – на заднем дворе у Надьки располагался свинарник, в открытом загоне резвился с десяток отличных хрюш – откормленных, с лоснящимися боками… и надо всем этим роились мириады мух. Как только мы сели за стол, эти тучи плотно зависли над нами. И если я и успела чего-то куснуть, то лишь самую малость – дальше меня начало мутить. И что это Надька надумала угощать нас на свежем воздухе? Тоже мне ужин на открытой террасе на берегу Адриатики! Да только вместо морского бриза, с заднего двора легкий ветерок доносил вполне конкретные ароматы. Я бы не умерла от духоты и в хате – зато чего-нибудь и попробовала бы. А Надьке хоть бы что, да и Сашка с Виктором, не говоря уже о нетрезвом родственнике, не слишком впечатлялись по поводу сонмища мух, и только Тоня так же, как и я, с тоской смотрела на Надькины разносолы. Надька расхвасталась – и умная, и везучая, и легкая рука: горсть семян в палисаднике бросит – через две недели веселая клумба заиграет всевозможными красками. Сашка кивает своей холеной, в пышной благородной седине, головой – вальяжно подтверждает сказанное женой. Их шалопай-сынок бродит угрюмо от стола в дом, из дома в сарай, откуда приносит все новые напитки, шоколадки, консервы – словом, все, что покоится на складе от благословенного Надькиного бизнеса.

А в это время все тот же выпивоха-трудяга, который недавно чистил Тонин колодец, теперь пытается починить кран в Сашкином дворе. Кран не поддается, вода фонтаном бьет вокруг, бедолага весь мокрый, а Сашка грубовато покрикивает на него. Мне больно смотреть на этого человека, а он рад любой работе – потом накормят и дадут выпить. Только на этот раз за общий стол не посадят – в Сашкином активе нет такого трудно воспринимаемого понятия, как демократия.

– Я ненавижу число тринадцать, – говорит Сашка, и по его лицу пробегает какая-то тень. – Первый наш ребенок родился и умер тринадцатого. С тех пор я ненавижу это число. – Надька безучастно кивает головой, как бы подтверждает сказанное, они производят впечатление на редкость гармоничной пары.

На обратном пути, который теперь нам предстояло проделать пешком, ведь Сашка был уже пьян, да и рад был отделаться от утомивших его гостей, Тоня с Виктором угрюмо молчали. Это было продолжение все того же бесконечно длящегося конфликта – по поводу их охламонистого сына. Тоня не разделяла педагогических приемов Виктора, а он не понимал, как это Тоня хоть