Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

Час или два Ванька вел себя сносно, даже, можно сказать, прилично – гулил, всем улыбался и нежно теребил Юрин подбородок, чем приводил дядьку в неописуемый восторг. Но часом позже он разорался, и мне пришлось покинуть вечеринку.

Я катила коляску по ухабистой дороге и думала о том, как неумолимо время. Я помнила Любашу и Юру красивейшей парой, на них оглядывались на улице, я держала на руках их пятимесячную Витусю, будучи сама ребенком, теперь их дочери обзавелись собственными детьми. Жизнь не сделала их ни лучше, ни деликатнее – ни по отношению к людям, ни по отношению друг к другу, грубость и жесткость сквозили в каждом слове. И только их нежные внуки были их оправданием и надеждой, словно Всевышний в своей могучей, необоримой любви ко всему сущему многое им прощал лишь за то, что они продолжали жить и дали жизнь своим детям.

Я чувствовала, как Аленка с Витусей презирают меня. По их представлениям я была городской неженкой – абсолютно неумелой и неприспособленной к жизни. Я не смогла завоевать даже мужика. Как это еще они мне не бросили в глаза: «Красавица южная, никому не нужная»? С них станется! В мое отсутствие, я знаю, они не особенно церемонились на мой счет. Да и работа моя в газете казалась им весьма сомнительной. Вита после учебы в медучилище, которую она так и не смогла осилить, работала в морге в Никитовке и очень гордилась этим фактом – всюду безработица, а она при должности, да еще и деньги родственники покойников несут. Здесь она и начала потихоньку приобщаться к медицинскому спирту. Аленка, хлебнувшая тяжелой деревенской жизни, – таков был ее собственный выбор, и в этом ее никто не неволил, – тихо завидовала «легкому» хлебу младшей сестры и прощупывала путь в тот же морг.

Иногда по ночам я представляла, обливаясь холодным потом, как они орудуют в том самом морге.

В конце июля к ближайшей Тониной соседке, бабе Соне, прикатила дочка с мужем из Мурманска. Через час баба Соня прибежала поведать Тоне какую-то нелепую историю о том, как ее дочь и зятя обокрали их же друзья. По дороге сюда они будто бы заехали на машине в гости к тем самым друзьям и после нескольких дней празднования начала отпуска обнаружили, что денег нет. Баба Соня перетаптывалась с ноги на ногу, что-то бормотала сбивчиво о том, что хочет порадовать детей пельменями, вот есть у нее для этого утка, но одной, наверно, мало будет, и стала баба Соня бросать красноречивые взгляды на молодых Тониных индюшек.

– Конечно, одной мало, – сказала спокойно Тоня.

Я даже повернулась к ней, ожидая, что последует дальше, но Тоня не собиралась развивать эту тему. Я подивилась ее стойкости. Хотя, я знаю, баба Соня частенько помогала ей по хозяйству. Соседка угостилась сырником, запила его чашкой чая на нашей открытой веранде и пошла не солоно хлебавши огородами домой. На крыльце бабу Соню ждала крепкая – «у теле» – расфуфыренная ее дочь.

– И ты поверила всей этой истории? – спокойно сказала мне Тоня. – Я не верю ни одному ее слову. В центральной усадьбе у нее живут две другие дочери – но хозяйства почему-то не держат – ручек не пачкают. А индюшку мы и сами съедим – есть и так нечего.

К слову сказать, пельмени из индюшатины даже по нашей голодной жизни не пришлись мне по вкусу, да и Ванька, который вовсю уже ел кашки и легкие супчики с протертым мясом, выплюнул первый такой пельмень, аккуратно расплющенный мной вилкой.

На следующий день мы устроились с Ванькой в саду. Ему уже исполнилось пять месяцев, и он превратился в крепкого бутуза – ленивого и беспечного. Он не хотел ползать, а только рычал и выгибался. С утра до ночи я слушала его ны-ны-ны, бу-бу-бу да ма-ма-ма. Он совсем облысел, и только-только начали отрастать новые волосики – светлые, с рыжеватым оттенком, более густые на вид. Вчера проклюнулся первый зуб, и я пережила какое-то новое чувство – гордости и умиления. Я постелила под яблоней старенькое байковое одеяло, подаренное нам Тоней. Оно пропахло кефирчиком и еще бог знает чем, но нам было очень комфортно валяться на нем. Ванька сидел в подушках. Я давала ему погремушки, а он с восторгом, заливаясь смехом, бросал их тут же на одеяло. Я взяла его на руки, поцеловала за ушком, и по саду снова разнесся его переливчатый звонкий смех. Мы еще немножко походили по подстилке, осторожно переступая ножками, я держала его под мышками, и, надо сказать, это занятие ну очень понравилось малышу. Я снова посадила его в подушки, и он стал исступленно зевать… Блаженно, навевая легкий сон, жужжали пчелы. Уже вызревали ранние яблоки и наливался виноград. По-сумасшедшему пахли флоксы в саду. Я лениво листала газеты, которые Виктор привез мне из Артемовска. Местные газеты были скучные, но, поскольку я была сама в некотором смысле газетчицей, я с профессиональным интересом просматривала их. Политическая жизнь в Украине бурлила: кто-то кого-то убивал, кто-то кого-то грабил. И это все было так далеко от насущных проблем простых людей, от их усилий выкарабкаться из той ямы, в которой они вдруг оказались. У меня не было телевизора, и я неожиданно поняла, до чего ненужная, лишняя, избыточная эта вещь. Весь мой день строился вокруг Ваньки, стирки, уборки, прогулок, и все то, что мелькало на экране Тониного телевизора на периферии моего взгляда и интересов, все вызывало страшное отторжение.

Я бросила газеты и стала листать Хемингуэя. Каждый день я читала его в оригинале – несколько страничек, чтобы не забыть до конца английский. Все же это была моя основная профессия, да только я не могла себе простить, что так необдуманно выбрала ее. Чужой язык – я согласна – может стать инструментом более глубокого познания мира, но никак не самоцелью. К тому же знание чужого языка – это неблагодарное ремесло, которое надо поддерживать ежедневной тренировкой, и воля при этом не последнее дело. Понимание этого пришло слишком поздно, и я вынуждена была самостоятельно постигать азы журналистики, чтобы обеспечить себе какой-никакой кусок хлеба. Самая большая маленькая хитрость, которую выработали мои коллеги, но которой так и не научилась я, была, на первый взгляд, проста: взять у звезды интервью, потом перекроить текст так, чтобы тот, кто берет интервью, выглядел бы намного умнее того, кто