Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

В этот же день с утра пришел с электрички Костя, живший вместе с Танечкой у бабки в Никитовке. Виктор, похоже, обрадовался сыну – двумя рабочими руками будет больше, да и сын как-никак, хотя и не такой сознательный, каким хотелось бы его видеть. Но Виктор явно поторопился радоваться. Костя, обнажившись до пояса, долго ходил по двору этаким павлином, поигрывая мускулами. Потом, когда работа по очистке колодца закипела вовсю, он неожиданно пропал, как сквозь землю провалился.

Тоня приготовила добротный обед и собралась накрывать на стол, когда Виктор оборвал ее досадливо:

– Не торопись! Пусть доделают работу.

Но не тут-то было. Работяги – а их было трое: один наполнял ведра грязью в колодце, другой вытягивал эти ведра наверх, третий бежал с ними за ворота, – почуяв близкое вознаграждение в виде горячего обеда да самогона в придачу, уже не могли сосредоточиться ни на какой работе.

– Садитесь! – зло махнул рукой Виктор.

О! С каким наслаждением, почти вожделенно, тот самый работяга, что работал на дне колодца и который не стал смывать с себя чернозем, с каким упоением он сделал первый глоток и на секунду замер с блаженной улыбкой – словно услышал высокую и чистую ноту в самом волнующем месте симфонии.

– А ведь чернозем метра на три в глубину уходит, – сказал он торжественно после минутной паузы.

– Так ведь не зря немцы вагонами его в войну вывозили, – милостиво подтвердил Виктор.

– А то! – суетливо поддакнул тот, что вытаскивал ведра.

– Тоня, неси кастрюлю со щами. Да перчику прихвати, – командовал Виктор. – Да не напивайтесь, черти! Работу надо сделать сегодня.

Руки мужиков снова потянулись к стаканам. Виктор налил им еще по одной и велел Тоне унести бутылку. Тоня молча выполняла все его приказы, не выказывая при этом никаких чувств. Мужика, который выполнял самую грязную работу, развезло мгновенно. Виктор был с этим категорически не согласен. Он грубо покрикивал на него, да и на остальных, и через полчаса они понуро пошли работать дальше.

Они были такие же грязные и молчаливые, как и эта земля, их взрастившая, можно сказать, они сами были тем черноземом, на котором произрастала жизнь, и, отдав ей все свои молодые соки, отравившись беспросветной, тяжелой работой, они превращались мало-помалу в истощенную пустую породу, не способную прокормить даже себя.

Баячивка раскинулась двумя широкими улицами по обеим сторонам той самой низины, где баячивцы разворачивали свои огороды. От хаты до хаты одной улицы еще надо было дойти, а уж с одной улицы на другую, вдоль огородов, через ручей, вообще был хороший километр, а то и полтора. Здесь, в низине, было столько плодороднейшей земли, что можно было прокормить не одну армию. Здесь плодоносили сады, а помидоры и огурцы росли сами – только брось семена в землю вовремя, и не надо больше заботиться ни о чем. Здесь никто не строил теплиц, не подвязывал помидоры с перцами, не боролся с вредителями – все росло само, лишь успевай собирать урожай – ведрами да в срок. Вот только сажать было некому. Хаты пустовали, редко встретишь кого на улице, разве что какую-нибудь жилистую старуху, возраст которой трудно определить, а уж ребенок и вовсе в диковинку. Что-то в сознании людей необратимо разрушилось, мир выглядел обреченным. Там, где земля умоляла, требовала от человека – трудись! – он бежал безоглядно в город, где не было работы, и там он опускался еще ниже. Здесь же последние спивались и за стакан паршивой самогонки делали самую неблагодарную, самую черную работу – но только не для себя.

Залаяла собака, звякнула щеколда в калитке – пришла тетка снять показания газовых счетчиков. Как же вовремя она пришла! Увидела накрытый стол, горячих карпов на сковороде и сразу встрепенулась.

– Садись, Степановна, гостем будешь, – высокомерно, но все же достаточно вежливо пригласил Виктор.

Сразу порозовевшая и обмякшая тетка плюхнулась рядом с Виктором на скамью. Похоже, она забыла, зачем пришла.

– Ну и наглючая эта Степаниха, всегда нос ее чует, где можно поживиться, – вздохнула Тоня.

Бедная Тоня, ей приходилось кормить чуть ли не полдеревни, и она не смела даже роптать. А ведь в загоне у нее только-только появились первые поросята, купленные за подоспевшую пенсию Виктора, стали подрастать первые петушки. Конечно, шахтерская пенсия Виктора, да еще повышенная ввиду его инвалидности – он потерял когда-то в шахте два пальца на правой руке, – была предметом самой черной, самой необоримой зависти односельчан.

Снова появился Костя и с ходу объявил, что Ирка – Сашкина и Надькина дочь, вернувшаяся окончательно (не закончив в Харькове даже первого курса экономического факультета) домой, – пригласила его на завтра в клуб на танцы. А у него – беда! – нет с собой приличного прикида. И тут Виктор сорвался. Он стал злобно, безобразно кричать, выкрикивать все, что приходило ему в тот момент в голову: и бездельника выпестовали, и одно у него на уме, и сукин он сын и т. д. и т. п., страсти накалялись, обороты становились все менее переводимыми. Голос его взлетал в исступленной ненависти. Я делала вид, как, впрочем, и все остальные, что на время оглохла. Казалось бы, сын сейчас раскается и начнет с энтузиазмом вкалывать, отрабатывать свой хлеб, и колодец очистится сам собой. Однако Костя, вопреки здравому смыслу и нашим ожиданиям, спокойно собрал шмотки, кивнул матери и мгновенно растворился в струящихся меж покатыми холмами теплых потоках воздуха.

Мы с Ванькой не стали ждать развязки. Налив трехлитровую банку молока, отправились восвояси.

Утром, лишь только занялся день, примчалась с электрички баба Аня и – ни тебе здрасте, ни тебе до свидания – налетела коршуном на зятя. Она даже не дождалась меня и Ваньки, хотя до этого вызванивала в течение двух месяцев и все рвалась взглянуть на внучка единственного брата. Но разве теперь ей было до чужих внуков, когда в опале – у родного отца – свой собственный.

Выкричавшись, она сверкнула на зятя своими черными глазами и со словами: «Я все сказала!» – покинула дом. Потом, обернувшись, все же добавила: «У! Бандеровец чертов! Корявый характер! Как же ты ненавидишь своего сына!» – хлопнула калиткой и растворилась вдали, точно так же, как дорогой ее внучек сделал это днем раньше.

Весь этот день я отпаивала Тоню пустырником и валерьянкой.

Когда-то было у меня три тетки. Самая старшая побывала в плену, вернулась жесткая и неприкаянная. Может быть, дело было даже не в войне. Она тянулась ко всем нам, щедро одаривая вниманием