Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Вечер продолжался. Мы ели, пили, вспоминали. Алексей рассказывал о своей работе, о том, как пришёл в полицию, о том, как привык к ночным дежурствам и горячему чаю на посту. Подруги слушали, смеялись, задавали вопросы. И я смотрела на них и чувствовала, как внутри, вместе с болью, растёт что-то ещё. Тепло. Радость. Жизнь.

— Дашка, — сказала Инга, когда мы допили вторую бутылку шампанского. — У тебя есть что-то, что мы должны увидеть.

Я знала, о чём она. О брелоке. О самолётике, который подарил мне Алексей. Я достала его из кармана, положила на стол. Маленький серебряный самолётик, который переливался в свете свечей.

— Это Алексей подарил, — сказала я. — На удачу.

— Красивый, — Кристина взяла его в руки, повертела. — На удачу, говоришь?

— Надежда, — поправил Алексей. — Я хотел, чтобы у неё была вещь, которая будет напоминать: чудеса случаются.

— И вы верите, что они случатся? — спросила Ольга.

— Верю, — ответил он. — Я видел много историй. Люди терялись и находились спустя годы. Надежда умирает последней.

Мы замолчали. Я чувствовала, как в комнате становится тихо, и эта тишина была не тяжёлой, а наполненной. Наполненной памятью, любовью, надеждой.

— Я хочу сделать кое-что, — сказала я, вставая. — У меня есть идея.

Я вышла на балкон, достала коробку, которую купила на днях. В ней лежали небесные фонарики — четыре штуки. Я купила их в магазине, когда гуляла по городу, и они лежали в шкафу, ждали своего часа.

— Что это? — спросила Инга, когда я вернулась.

— Небесные фонарики, — ответила я. — Я хочу, чтобы мы запустили их. В память о них.

Подруги переглянулись. Я видела в их глазах слёзы, но и понимание.

— Давай, — сказала Кристина. — Давай запустим.

Мы оделись, вышли на балкон. Ночь была холодной, но тихой. Звёзды сияли на небе, и месяц светил ярко, освещая снег. Город внизу спал, и только редкие огни машин нарушали тишину.

Я раздала фонарики. Каждой — по одному. Четвёртый был для них — для Маши, Жени, Леры.

— Я напишу имена, — сказала я, доставая маркер.

Я написала на первом фонарике: «Маша». На втором: «Женя». На третьем: «Лера». На четвёртом — я задумалась — написала: «Надежда».

— А это для всех, — сказала я. — Для тех, кто ждёт. Для тех, кто верит. Для тех, кто надеется.

Мы зажгли фонарики. Огонь внутри них разгорался, и я чувствовала, как тепло разливается по моим рукам, по сердцу, по душе.

— Готовы? — спросила я.

— Готовы, — ответили подруги.

— На счёт три, — сказала я. — Раз… два… три…

Мы отпустили фонарики. Они взлетели в небо — четыре огонька, четыре надежды. Я смотрела, как они поднимаются всё выше, как становятся маленькими точками, как сливаются со звёздами.

— Смотрите, — прошептала Инга. — Как красиво.

— Это они, — сказала Кристина. — Они смотрят на нас.

— И улыбаются, — добавила Ольга.

Я смотрела на фонарики, и слёзы текли по щекам. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы любви, слёзы памяти, слёзы надежды. Я знала, что они там, наверху, смотрят на нас. И они хотят, чтобы мы жили. Чтобы мы были счастливы. Чтобы мы помнили, но не застывали в горе.

Алексей стоял рядом, держал меня за руку. Я чувствовала тепло его пальцев, его присутствие, его любовь. И я знала, что он будет рядом. Всегда.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За этот вечер. За то, что ты здесь. За то, что ты есть.

— Не за что, — ответил он. — Я рад, что ты позволила мне быть частью этого.

Мы стояли на балконе, смотрели, как фонарики улетают в ночное небо, и я думала о том, что этот вечер стал для меня чем-то большим, чем просто ужин с подругами. Он стал прощанием. И началом. Прощанием с прошлым, с болью, с виной. И началом новой жизни. Жизни, в которой есть память, но нет отчаяния. Жизни, в которой есть любовь. Жизни, в которой есть надежда.

— Дашка, — сказала Инга, когда фонарики исчезли из виду. — Мы всегда будем рядом. Что бы ни случилось.

— Я знаю, — ответила я. — И я всегда буду рядом.

— Обещаешь? — спросила Кристина.

— Обещаю, — я посмотрела на подруг, на Алексея, на небо, где растворились наши фонарики. — Обещаю.

Мы вернулись в комнату, допили шампанское, доели оливье. Смеялись, вспоминали, мечтали. О том, что будет. О том, как мы встретим следующий Новый год. Вместе. Обязательно вместе.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала я, когда подруги стали собираться. — Вы — моя семья. Самая лучшая. И я вас люблю.

— Мы тебя тоже любим, — ответила Инга, обнимая меня. — Держись.

— Ты у нас молодец, — Кристина поцеловала меня в щёку. — Сильная.

— Мы справимся, — сказала Ольга, и её объятие было крепким, надёжным. — Вместе.

Они ушли, и я осталась на кухне с Алексеем. Смотрела на опустевший стол, на догорающие свечи, на недопитое шампанское. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от шампанского. От того, что этот вечер был. Что мы были вместе. Что мы помнили. Что мы надеялись.

— Ты как? — спросил Алексей, подходя ко мне.

— Хорошо, — ответила я, и это была правда. — Впервые за долгое время — хорошо.

— Я рад, — он обнял меня, прижал к себе. — Ты справилась.

— Мы справились, — поправила я. — Все.

Я посмотрела в окно. В небе всё ещё мерцали звёзды, и мне казалось, что я вижу среди них четыре огонька. Наши фонарики. Нашу надежду.

— Алексей, — сказала я. — Ты веришь, что они нас слышат?

— Верю, — ответил он. — Я верю, что они смотрят на нас и радуются. Что мы вместе. Что мы помним. Что мы живём.

— Я буду помнить их всегда, — сказала я. — Всегда.

— И я буду рядом, — он поцеловал меня в лоб. — Всегда.

Мы стояли у окна, смотрели на звёзды, и я чувствовала, как внутри, вместе с памятью, растёт что-то ещё.

— С старым Новым годом, — сказала я.

— С старым Новым годом, — ответил он.

За окном занимался новый день. День, в котором была боль, но была и надежда. День, в котором мы будем помнить, но не дадим памяти уничтожить себя. День, в котором мы будем жить. Ради них. Ради себя. Ради нас.

Я взяла брелок-самолётик, сжала в руке. Маленький, серебряный, он лежал на ладони, и я чувствовала его тепло. Надежда. Она была здесь, в этом маленьком предмете, в этих людях, в этом вечере. Она была со мной. Всегда.

— Пойдём спать, — сказал Алексей.

— Пойдём, — ответила я.

Мы выключили свет, и комната погрузилась в темноту. Но я знала, что в этой темноте есть свет. Свет