Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

— Они знали, — сказала я, когда слёзы иссякли. — Они знали, что я их люблю. Я сказала им. В тот день, в аэропорту. Я не успела попрощаться, но я сказала, что люблю их.

— Они знали, — повторил он. — И они любили тебя. Так же сильно.

— Я должна была быть с ними, — прошептала я. — Если бы меня не обокрали…

— Не надо, — перебил он. — Не надо винить себя. Ты не знала. Никто не знал. Ты осталась не потому, что не хотела лететь. Ты осталась, потому что так случилось. И это не твоя вина.

— А чья? — я подняла на него глаза. — Чья вина? Есть кто-то, кто виноват? Кто-то, кто сделал это?

— Мы не знаем, — он покачал головой. — Может быть, никогда не узнаем. Но винить себя — это не выход. Они бы не хотели, чтобы ты винила себя.

— Что бы они хотели? — спросила я, и в голосе моём не было силы.

— Они бы хотели, чтобы ты жила, — сказал он. — Чтобы ты улыбалась, смеялась, любила. Чтобы ты помнила их, но не давала памяти уничтожить себя. Они бы хотели, чтобы ты была счастлива.

— А я смогу? — я посмотрела на него. — Когда-нибудь?

— Сможешь, — ответил он, и в его глазах была такая уверенность, что я почти поверила. — Не сразу. Не сейчас. Но когда-нибудь. И я буду рядом, чтобы помочь тебе.

Я смотрела на него, и в груди росло что-то, что я пыталась сдерживать все эти дни. Чувство, которое я считала предательством. Любовь. Я любила его. Любила этого человека, который подобрал меня в аэропорту, который помогал, поддерживал, ждал. Который плакал вместе со мной, когда пришла эта страшная новость. И это чувство не было предательством. Оно было спасением. Единственным якорем, который держал меня на плаву.

— Алексей, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я… я люблю тебя.

Он замер. Я видела, как изменилось его лицо, как в глазах зажёгся свет, который я видела только раз — в ту ночь, когда мы целовались. Свет надежды, свет любви.

— Даша, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя. С первого дня.

— А я думала, что это предательство, — сказала я. — Думала, что не имею права чувствовать, пока они…

— Они бы не хотели, чтобы ты была одна, — перебил он. — Они бы хотели, чтобы ты была любима. Чтобы ты была счастлива.

— Ты думаешь?

— Я знаю, — он взял моё лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Ты говорила о них. Я знаю, какие они были. Они бы не хотели, чтобы ты страдала. Они бы хотели, чтобы ты жила.

Я закрыла глаза, чувствуя тепло его рук. И впервые за эти дни я позволила себе поверить. Поверить, что я имею право. На жизнь. На счастье. На любовь.

— Останься со мной сегодня, — попросила я. — Не уходи. Пожалуйста.

— Я никуда не уйду, — ответил он. — Я здесь. Я рядом. Я буду столько, сколько нужно.

Мы сидели на диване, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно отпускает боль. Не полностью — она никуда не делась. Она была внутри, глубокая, острая. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Тепло. Надежда. Любовь.

— Расскажи мне о них, — попросил он. — О том, какими они были.

И я начала рассказывать. О Маше, которая всегда всех торопила, которая не умела сидеть на месте, которая заражала всех своей энергией. О Жене, которая мечтала увидеть мир, которая всегда находила свет в самой тёмной ситуации. О Лере, которая умела смешить даже в самые тяжёлые минуты, которая была душой нашей компании. Я рассказывала, и слёзы текли по щекам, но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы любви, слёзы памяти, слёзы благодарности за то, что они были.

— Они были невероятными, — сказала я, закончив рассказ. — Они были моей семьёй.

— И они останутся в твоей памяти, — сказал Алексей. — Навсегда. И ты будешь помнить их, любить их, жить с этой памятью. Но ты будешь жить.

— Ты веришь в это?

— Верю, — он поцеловал меня в лоб. — Я верю в тебя.

Мы сидели в тишине, слушая, как тикают часы, как за окном шумит ветер. И я думала о том, что, возможно, это и есть жизнь. Не та, которую я планировала. Не та, которую я хотела. Но настоящая. Со своей болью, со своей любовью, со своей надеждой.

— Алексей, — сказала я, когда стрелки часов подошли к полуночи.

— Да?

— Спасибо тебе. За всё. За то, что ты есть. За то, что не оставил меня. За то, что ждал.

— Не за что, — ответил он. — Я делаю это не ради благодарности.

— А ради чего?

— Ради тебя, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой светлой, такой тёплой, что у меня защемило сердце. — Ради нас.

Я посмотрела на бутылку шампанского, которую он принёс, и улыбнулась. Впервые за этот день — по-настоящему.

— Давай выпьем, — сказала я. — За них. За тех, кого мы любим и помним.

Он открыл бутылку, разлил шампанское по бокалам. Мы подняли их, и я посмотрела на потолок, где, как мне казалось, сейчас были они — Маша, Женя, Лера. Где-то там, в небе, в памяти, в сердце.

— За вас, девчонки, — прошептала я. — Спасибо, что вы были. Я буду помнить вас всегда.

Мы выпили, и я почувствовала, как тепло разливается по телу. Не от шампанского — от того, что я наконец-то позволила себе отпустить. Не их — я никогда их не отпущу. Но свою вину. Свои страхи. Своё отчаяние.

— Я справлюсь, — сказала я, глядя на Алексея. — Не сразу. Но я справлюсь.

— Я знаю, — ответил он. — Я рядом.

Мы сидели на диване, смотрели на догорающие огни за окном, и я думала о том, что этот день, самый страшный день в моей жизни, стал для меня началом. Началом новой жизни. Жизни, в которой есть боль, но есть и любовь. Жизни, в которой я буду помнить их, но не дам памяти уничтожить себя.

— Алексей, — сказала я, когда шампанское было допито, а свечи догорели.

— Да?

— Ты сказал, что будешь ждать. Сколько нужно.

— И я жду.

— Я не знаю, когда смогу. Когда боль утихнет. Когда я буду готова. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. И я хочу быть с тобой.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела всё — надежду, любовь, терпение.

— Я подожду, — сказал он. — Я буду ждать