Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

class="p1">— Я не врал, — он отстранился, посмотрел мне в глаза. — Я не говорил тебе всего. Это не одно и то же. Всё, что я говорил о надежде, о вере, о чудесах — это правда. Я верю в это. Я верю, что они вернутся.

— Но ты знаешь что-то, чего не знаю я.

— Я знаю, что поиски продолжаются. Я знаю, что спасатели работают круглосуточно. Я знаю, что есть версии, но ни одна из них не подтверждена. И я знаю, что ты нужна мне. Живая, настоящая, здесь. И что я не дам тебе сломаться.

Я смотрела на него, и в его глазах была боль. Такая же, как у меня. Боль от бессилия, от невозможности помочь, от того, что правда, которую он знает, может оказаться страшнее любого молчания.

— Расскажи мне то, что можешь, — попросила я. — Не всё. Но хоть что-то.

Он помолчал, потом кивнул.

— Поиски продолжаются. В районе, где пропала связь, работают спасатели, авиация, корабли. Погода там сложная, но они не останавливаются. Обломков не найдено. Никаких следов. Это может означать, что самолёт упал далеко от того места, где его ищут. Или что он совершил аварийную посадку. Или что…

Он замолчал.

— Или что он упал так глубоко, что найти его невозможно, — закончила я.

— Не думай об этом, — сказал он. — Думай о том, что шанс есть. Всегда есть.

— А что говорят эксперты? — спросила я.

— Эксперты говорят разное. Кто-то считает, что это техническая неисправность. Кто-то — что теракт. Кто-то — что ошибка пилотирования. Но никто не знает точно. Пока не найдут чёрные ящики, не будет ясности.

— Чёрные ящики, — повторила я. — Их ищут?

— Ищут. Но это сложно. Океан большой, глубина большая. Но они ищут.

Я села на диван, обхватила колени руками. Алексей сел рядом, не касаясь, давая пространство.

— Ты должен был сказать мне, — сказала я. — С самого начала. Я имела право знать.

— Я знаю, — он вздохнул. — Я боялся. Боялся, что ты не поймёшь. Что ты подумаешь, что я использую тебя. Что ты уйдёшь.

— А сейчас? — я посмотрела на него. — Ты не боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но я не могу больше молчать. Ты должна знать, что я рядом. Что я делаю всё, что могу. Что я ищу ответы не только как полицейский, но и как человек, который…

Он не закончил, но я поняла.

— Ты любишь меня? — спросила я, и этот вопрос прозвучал так естественно, что я сама удивилась.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела всё — страх, надежду, боль, нежность.

— Люблю, — сказал он. — С того самого дня, как увидел тебя в аэропорту. Растерянную, напуганную, но не сломленную. Ты сидела с этой разрезанной сумкой и смотрела на взлетающий самолёт, и я понял, что пропал.

— И ты молчал.

— Я не имел права говорить. Не тогда. Не сейчас. Твоя боль, твоё горе — это было важнее. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Не хотел, чтобы ты думала, что я помогаю тебе из-за этого.

— А из-за чего ты помогаешь?

— Потому что не могу иначе. Потому что видеть тебя плачущей — это невыносимо. Потому что я хочу, чтобы ты улыбалась. Потому что ты — ты. И это всё.

Я смотрела на него, и внутри, рядом с болью, росло что-то ещё. Тепло, которое я пыталась сдерживать, которое боялась принять. Любовь.

— Я не знаю, смогу ли я сейчас… — начала я, но он перебил.

— Я ничего не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знала. Когда всё закончится. Когда ты будешь готова.

— А если не закончится? Если они никогда не вернутся?

— Тогда ты будешь оплакивать их, — сказал он. — Ты будешь помнить их, любить их, жить с этой болью. Но ты будешь жить. И я буду рядом. Всегда.

Я взяла его руку, сжала. Его пальцы ответили на моё пожатие, и это было так тепло, так правильно.

— Я не могу простить тебе молчание, — сказала я. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

— Я подожду, — ответил он.

— Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу оставаться одна. Не сейчас.

— Я никуда не уйду, — он обнял меня, прижал к себе. — Я здесь. Я рядом. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Мы сидели на диване, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно отпускает напряжение. Не полностью — оно никуда не делось. Но рядом с ним, с этим человеком, который признался мне в любви посреди боли и потери, мне становилось легче.

— Алексей, — сказала я, когда тишина стала слишком долгой.

— Да?

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если появятся новости — плохие новости — скажи мне первым. Не дай мне узнать из телевизора или из интернета. Скажи сам.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела обещание.

— Обещаю, — сказал он. — Какими бы ни были новости, ты узнаешь первой. От меня.

Я кивнула. Это было важно. Важнее всего.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За правду. Хотя бы за ту, которую ты можешь сказать.

Мы сидели в тишине, слушая, как тикают часы, как за окном шумит ветер, как бьётся наше сердце. Два сердца, которые бились в унисон, несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря на всё.

— Алексей, — сказала я, когда стрелки часов подошли к полуночи.

— Да?

— С Новым годом. Я не поздравила тебя тогда. Слишком много всего было.

— С Новым годом, Даша, — ответил он. — Пусть этот год принесёт нам чудо.

— Пусть, — прошептала я.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Только тепло его рук, только ровное дыхание, только сердце, которое билось в такт с моим.

Утром я проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам. Не открывая глаз, я улыбнулась.

— Ты не спишь? — спросил Алексей.

— Не сплю, — ответила я, открывая глаза.

Он сидел рядом, смотрел на меня, и в его глазах была та самая нежность, которую я боялась принять.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, протягивая телефон.

Я взяла. На экране была новостная лента — ничего нового, всё те же заголовки. Но в одном из сообщений было что-то, чего я раньше не видела.

«Поисковая операция расширяется. К спасательным работам подключены дополнительные силы. Надежда на обнаружение самолёта остаётся».

Я прочитала это сообщение несколько раз, вчитываясь в каждое слово. Дополнительные силы. Надежда остаётся.

— Это что-то значит? — спросила я, поднимая глаза на Алексея.

— Это значит, что они не бросили поиски, — ответил он. — Это значит, что шанс есть.

Я