Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Иване Васильевиче мы дали себя знать и теперь постоим разом против турок, татар, поляков и шведов, а не то что против какого-нибудь беглого монаха»[171]. Тем не менее его очень беспокоило, что думают о Димитрии в иноземных краях, и он посылал одного немца, служившего в Москве переводчиком, Ганса Ателаера, в Швецию, а оттуда в Германию проведать вестей; но этот немец пропал безвестно в Швеции[172].

Притворяясь спокойным, Борис с каждым днем опускался. Могущество его падало – он видел: русская земля не терпела его; он знал это и не старался более примириться с нею; тайно доносили ему, что в войске шатость, что там сомневаются: не истинный ли против них царевич, и уже совесть укоряет их за то, что они стоят за похитителя. Борис подозревал измену или, по крайней мере, недоброжелательство в том, что воеводы не пошли добывать Димитрия в Путивле. «Верно, – думал он, – есть из начальников такие, что желают добра врагу». Вероятно, и сам Борис не мог положительно сказать сам себе, кто такой этот страшный враг, грозивший его венцу из Северской земли. Имя Гришки, очевидно, было поймано как первое подходящее, когда нужно было назвать не Димитрием, а кем бы то ни было того, кто назывался таким ужасным именем. Борис едва ли мог поручиться – в самом ли деле это самозванец, а не Димитрий. Он не видал трупа отрока, зарезанного в Угличе, не удалось ему говорить со слугами, исполнявшими его желание. На Шуйского, производившего сыск в Угличе, он не надеялся; не доверял он никому оттого, что ни в ком не мог возбудить к себе бескорыстной привязанности; ему служили из страха или из личных выгод. Зловещая неизвестность окружала Бориса. Он обращался к ворожеям и предсказателям и выслушивал от них двусмысленные прорицания. Рассказывают, что была в Москве какая-то затворница Алена юродивая; ее келья была в земле. Славилась она даром прорицания, и все говорили: «Что Алена предскажет, то и сбудется». К ней поехал царь; в первый раз она не впустила его к себе. Борис поехал к ней в другой раз. Тогда Алена велела принести перед свою подземельную келью четвероугольный кусок дерева и пропеть над ним духовенству погребальную песнь. «Вот что ждет царя Бориса», – сказала она. Зловещее предсказание поразило еще более Бориса. Отчаяние овладело его душою. Он сидел по целым дням запершись один и только посылал сына молиться по церквам. Но сердце его не умилялось. Казни и пытки не переставали, а враги его умножались, и уже в близких ему лицах созревала измена. Однажды, в порыве отчаяния, призвал он Басманова, целовал перед ним крест на том, что показывающий себя Димитрием не истинный царевич, а обманщик, беглый монах-расстрига, умолял Басманова достать злодея и, по известию современника-голландца, обещал ему, как прежде Мстиславскому, свою дочь в замужество, а в приданое давал Казань, Астрахань, Сибирь, лишь бы только Басманов избавил его от расстриги. Басманов сказал об этом Семену Никитичу Годунову, царскому родственнику, которому царь во всем доверял. В Семене Годунове возбудилась зависть к Басманову, досада на Бориса, что он возвышает и приближает к себе Басманова, и он сказал последнему: «Ох, мне сон был, что этот Димитрий истинный царевич». Слова эти запали в сердце Басманова, раздумье взяло его; сердце у него не лежало к Борису, верить он ему не мог; знал, что Борис готов сулить золотые горы, а потом, когда беда минет, то не сдержит обещания, а еще и погубит его. Уже со многими он так поступал. Басманов, несмотря на уверения Бориса и на почести, убеждался, что с Борисом воюет истинный Димитрий, и готов был перейти к нему.

Долго томившись думами, Борис решился на тайное убийство: это казалось вернее[173], это средство было ему издавна хорошо знакомо и не раз помогало. Самозванец ли этот Димитрий – тем лучше: почему же не избавить себя от опасности и землю от соблазна и кровопролития; настоящий ли Димитрий – все равно; если один раз он избежал смерти, ему приготовленной для того, чтоб открыть Борису дорогу к престолу, почему же не приготовить ему в другой раз гибели, чтоб удержаться Борису на престоле? Борис подговорил трех монахов идти в Путивль и отравить его злодея[174]. Это было в марте.

Неизвестно, дошла ли до Бориса весть, что сделалось с этими монахами. Немного времени спустя после того Борис окончил свою историю. 13 апреля была неделя мироносиц. Царь встал здоров и казался веселее обыкновенного. После обедни приготовлен был праздничный стол в Золотой палате. Одно известие (письмо Димитрия к Мнишеку) говорит, что он принимал тогда иноземных послов. Борис в этот день ел с большим аппетитом и переполнил себе желудок так, что ему стало тяжело. После обеда он пошел на вышку, с которой он часто обозревал всю Москву. Вдруг сошел он оттуда и закричал, что чувствует колотье и дурноту. Побежали за доктором. Но еще не успел прийти доктор, ему стало хуже. Окружавшие его заговорили о будущей судьбе России. Борис сказал: «Как угодно Богу и земству!»[175] Вслед за тем у него полилась кровь из ушей и из носа, он упал без чувств. К нему прибежали патриарх, духовенство, едва успели кое-как приобщить его, а потом наскоро совершили уже над полумертвым посвящение в схиму и нарекли Боголепом. Он скончался около трех часов пополудни. Все во дворце были поражены неожиданностью события. Целый день не объявляли народу. Москвичи замечали в Кремле беготню, видели, как бояре, дворяне, стрельцы шли туда с оружием, догадывались, что это значит, но никто не смел заикнуться, что царь умер. Только на другой день объявили об этом и послали народ всякого звания, и детей боярских, и купцов, и посадских ко Кремлю целовать крест царице Марии и сыну Федору. Патриарх объявил, что им оставил Борис престол свой. Тотчас пошли рассказы, что Борис на вышке сам себя отравил ядом в припадке отчаянья и мук совести. Этот слух вынесли немцы доктора, лечившие царя Бориса[176]. Лицо мертвого было страшно изуродовано предсмертными конвульсиями и почернело[177].

На следующий день останки его погребены были в Архангельском соборе между прочими властителями Московского государства. Семьдесят тысяч рублей назначено было раздать в течение сорокоуста на милостыню ради успокоения души усопшего царя[178].

Новый царь был юноша шестнадцати лет, довольно полный телом, с белым румяным лицом, с черными глазами, способный и умный от природы, начитан с