За твоей спиной - Лина Коваль

Теперь над ухом хриплый, густой смех.

— Нет, за правду я не дерусь. Это дело неблагодарное.

— Почему?

— Потому что настоящие мужчины дерутся только в двух случаях: за землю и любимую женщину. В остальных случаях это делают петухи.

— Как красиво, Расул. Я и не знала, что ты такой романтик…

— Это Расул… Гамзатов, — как-то по-мальчишески признается.

— А, вот в чем дело?.. Хочешь запудрить мне мозги красивыми словами, чтобы я забыла, что ты так долго не приезжал?

Он, усмехнувшись, качает головой:

— Я сказал, что ты моя любимая женщина, но ты даже не заметила.

Глава 39. Татьяна

Наше возвращение на конезавод не обходится без приключений.

Сначала поднимается порывистый, даже шквальный ветер, а уже через несколько минут с неба летят крупные, холодные капли. Дождь зимний, поэтому, как объясняет Расул, слишком уж непредсказуемый и очень опасный для нашего Цунами. Животное после такой прогулки может заболеть: поднимется температура, начнется лихорадка, воспаление суставов. Многие скакуны, тем более из искусственно выведенных пород, простудившись, и летом не выживают.

В дикой природе все иначе, но Цунами — племенной жеребец.

Лопатками прижимаясь к пышущей теплом, широкой груди Расула, стараюсь не волноваться и не расстраиваться. Он обязательно что-нибудь придумает.

Краски на небе все сгущаются. Из красивого, закатного цвета уходят в иссиня-черный, мрачный.

Цунами периодически отказывается слушаться команд, то и дело останавливается на дороге, беспокойно оглядывается в поисках любого укрытия, вроде деревьев или навеса, но вокруг ничего нет. Да и пережидать нет смысла — темные тучи так опоясывают горизонт, что вряд ли осадки быстро закончатся.

— Пожалуйста, Цунами. Малыш, — прошу бедное животное и похлопываю по мокрой шерсти. — Пойдем…

Наконец-то показывается глухой забор конезавода и знакомые ряды шлагбаумов, которые раскрываются перед нами, как по команде свыше. Расул перекидывается парой фраз с охранниками. Я ничего не понимаю: они общаются на даргинском.

— Замерзла? — спрашивает Хаджаев сиплым голосом.

Я тут же жалею, что приняла его куртку.

— Это ты замерз, — оборачиваюсь и ловлю взглядом шею, усеянную мурашками.

— Вообще не замерз.

— Ах да, — улыбаюсь. — Тебя ведь греет любовь ко мне.

Надо мной слышится хриплый смех.

— Еще как греет, — говорит Рас, еще крепче обнимая.

Я закусываю нижнюю губу и едва сдерживаю довольную улыбку.

Все запомнила.

Все-все-все.

Как плескались морские волны. Как ярко блестели коричнево-черные глаза… Какими родными они были!.. Как мое сердце с трепетом и ответной любовью отозвалось на такое по-мужски неуклюжее и одновременно по-хаджаевски красивое признание.

Все запомнила и забрала в копилку.

Больше всего на свете я надеюсь, что буду рассказывать эту историю своим детям, а затем нашим с Расулом общим внукам. И все так же буду испытывать щемящую гордость за то, что меня полюбил лучший мужчина на земле. Самый редкий экземпляр. Настоящий, уверенный в себе и на все жизненные обстоятельства имеющий собственное мнение, которое не поддается корреляции.

Возле конюшни Рас ловко спрыгивает на землю и помогает сделать то же самое мне.

— Сейчас придется попотеть, — предупреждает.

— Это ведь не то, о чем я думаю? — прищуриваюсь, осматривая широкие плечи, обтянутые мокрой тканью, и скользя взглядом ниже.

— А о чем ты думаешь?.. — приподняв брови, улыбается Рас и ведет Цунами в стойло. — Поможешь мне? Если не боишься пропахнуть…

— Не боюсь. Что нужно сделать?..

— Нужно помочь мне одеть на него специальную попону, — объясняет он, быстро ослабляя крепление седла. — Она выполнит роль полотенца.

Пока Хаджаев отправляется на ее поиски, я пытаюсь прогнать воду с короткой шерсти Цунами руками и щеткой, но получается не очень. Животное дрожит все больше.

Вдвоем с Расулом быстро справляемся с нелегкой задачей и натягиваем попону. Удивительно, но жеребец тоже нам помогает — тем, что не двигается.

— Сейчас. Постой тут, я принесу опил, — сообщает Расул, направляясь в сторону выхода из конюшни. — Так Цунами быстрее высохнет.

— Советник главы республики будет носить опил? Думала, для этого есть специальные люди, — подначиваю, следуя за ним.

— Их рабочий день окончен, Таня.

— Ясно, — киваю.

— И… что это было? — остановившись, Расул смеется и привлекает меня к себе. — Иронизируешь по поводу моей должности?.. Думаешь, я боюсь тяжелой работы?

— Нет.

Ухватившись за его плечи, быстро касаюсь губами жесткого рта. Темные глаза в секунду меняют выражение с ироничного до нетерпеливого. Расул притягивает меня, мягко обняв за шею, прижимает к себе и отвечает на провокацию, подавляя любую инициативу, — жадно меня целует.

Так напористо, что у меня внутри пробки вышибает от возбуждения.

Так, что я вообще забываю, где мы, несмотря на мягкий вечерний свет, проникающий в окна, и стойкий запах сена вокруг.

— Я тебе помогу, — трусь лбом о его подбородок, опустив лицо. — Так будет быстрее.

— Вот еще.

— Помогу, там ведь ничего тяжелого. И я тоже не боюсь любой работы.

Мы берем ведра и отправляемся в специальный сарай, где набираем опил. Рассыпаем его прямо на готовую подстилку из сена в загоне Цунами. Уходим из конюшни, только когда снимаем тяжелую от впитавшейся влаги попону.

— По-моему, с ним все неплохо, — говорю по дороге до машины.

— Будем надеяться…

Оказавшись в теплом доме, быстро скидываю тяжелую куртку. Расул заходит следом и дергает ключ в замке. Закрывается и снимает обувь.

Я зажимаю губы, оттого как сильно хочу его обнять.

Капли дождя громко стучат по стеклам. От этого здесь кажется еще уютнее и безопаснее. Мы оба промокшие насквозь. С улыбкой начинаю снимать с Расула футболку, чувствуя, как тепло его тела растет с каждой минутой.

— Я пойду в душ, — морщусь, вспоминая, что от меня пахнет конюшней.

— Пожалуй, составлю тебе компанию, — говорит он и, взяв за руку, ведет в ванную комнату.

Яркий верхний свет бьет по глазам своей реальностью. Вся моя любовь к этому мужчине собирается в один крошечный комок в груди, который требует к себе немедленного внимания.

Сначала мы оба заторможены.

Хаджаев тянет мою толстовку наверх, откидывает ее на пол и резко дергает топ на груди.

— А-а! — вскрикиваю, когда заостренных сосков касается здешний холод, а затем к одному из них склоняется Расул, обжигает горячим дыханием и сминает ртом.

Посасывает и облизывает.

Кусает нежную кожу.

Мое сознание уплывает, а внизу живота закручивается сладкий, сокрушающий ураган. Спустя чуть больше месяца эти ощущения даются мне так же легко, как и тогда, но будто бы ценнее становятся.

Наша близость — высшая ценность.

Наша любовь — высшая награда.

И я буду до конца жизни хранить то, что имею, чтобы не плакать после.

Расул, теперь мучая ртом вторую